Сумерки откровений

Последние уроки того дня пролетели для Хандзо в странном, отстранённом состоянии. Голоса учителей доносились будто из-под воды, а его собственные мысли гудели назойливым роем, в котором постоянно всплывало одно и то же лицо. Он ловил себя на том, что снова и снова прокручивает в голове их утренний мимолётный диалог и тот самый быстрый взгляд в столовой.

Каждый раз, когда он краем глаза видел, как Масуда поправляет волосы или что-то записывает в тетрадь, внутри него что-то ёкало. Он чувствовал себя подслеповатым, который вдруг прозрел и теперь замечал бесчисленное количество мелких деталей, существовавших всегда, но ставших важными только сейчас.

Когда прозвенел долгожданный звонок с последнего урока, в классе поднялась привычная суета. Все спешно начали собирать вещи, строя планы на вечер. Оцука что-то кричал Фудзиваре про новую видеоигру, Казама лениво потягивался, а Такеда методично упаковывал рюкзак.

Хандзо сидел неподвижно, глядя в окно. В его голове чётко и ясно, как удар колокола, прозвучало: «Не против после уроков побеседовать? В школьном дворе, где мы сидели и готовились к проверочной».

Сердце сделало болезненный кувырок, а по спине пробежали мурашки. Момент истины настал.

— Эй, Хандзо, пошли! — Оцука уже стоял у выхода с портфелем, перекинутым через плечо. — Сегодня у меня гениальный план, как пройти тот сложный уровень!

Хандзо медленно поднялся.

— Я... я вас догоню, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мне кое-куда надо.

Оцука приподнял бровь, на его лице застыла хитрая ухмылка.

— Кое-куда? Надеюсь, это «кое-куда» связано с определённой книгой и её рекомендателем?

— Отстань, — буркнул Хандзо, пробираясь к выходу и чувствуя, как на него смотрят спины всех его друзей. Он не оборачивался.

Он вышел в коридор, где ещё кипела жизнь, и направился не к главному выходу, а к боковой двери, ведущей в школьный двор. Воздух снаружи был прохладным и свежим, пахло скошенной травой и приближающимся вечером.

Школьный двор почти опустел. Лишь пара старшеклассников лениво перекидывалась мячом на спортивной площадке, да где-то вдалеке слышался смех уходящей группы учеников.

И вот он подошёл к той самой скамейке. К той, где она объясняла ему математику. Где он впервые по-настоящему с ней заговорил. Она стояла пустая, безмолвная, освещённая косыми лучами заходящего солнца.

Хандзо остановился в паре шагов, не решаясь сесть. Он сглотнул. В горле пересохло. Он засунул руки в карманы, потом вытащил их, почёсывая затылок. Внутри всё сжалось в тугой, тревожный комок.

«Чёрт, о чём мы вообще будем говорить?» — в панике пронеслось у него в голове.

Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, пытаясь унять дрожь в коленях. Затем, с решимостью приговорённого, пересилил себя и сел на холодную деревянную скамью. И начал ждать.

Каждая пролетающая мимо птица, каждый отдалённый звук шагов заставлял его вздрагивать и оборачиваться. Время растянулось, стало вязким и тягучим. Он сидел, уставившись на тропинку, по которой она должна была прийти, и чувствовал, как его сердце отчаянно колотится где-то в горле, отсчитывая секунды до её появления.

Шаги послышались сзади — лёгкие, почти неслышные. Хандзо напрягся, но не обернулся, будто заворожённый глядя на аллею перед собой.

— Прости, что заставила ждать.

Её голос прозвучал совсем рядом, тихо и спокойно. Хандзо вздрогнул и наконец поднял голову.

Масуда стояла перед ним, слегка склонив голову набок. Лучи заходящего солнца золотили её чёрные волосы, а в алых глазах плескалась тёплая, живая улыбка.

— Ничего, — выдавил он, чувствуя, как язык будто одеревенел.

Она внимательно посмотрела на него, и её улыбка стала чуть шире, словно она читала его смущение как открытую книгу.

— Честно говоря, я немного удивлена, — призналась Масуда, перебрасывая сумку на другое плечо. — Не была на сто процентов уверена, что ты действительно придёшь.

Хандзо пожал плечами, стараясь выглядеть непринуждённо, что было почти невозможно в его состоянии.

— Договорились же.

— Да, договорились, — она кивнула, и в её взгляде мелькнуло одобрение. — Я рада, что ты и вправду пришёл встретиться.

Эти простые слова «я рада» заставили его сердце сделать ещё один неуверенный кульбит. Он молча кивнул, не зная, что сказать в ответ. Неловкая пауза могла бы затянуться, но Масуда легко её обрубила, сделав шаг в сторону аллеи, уходящей вглубь школьного парка.

— Сидеть тут нам незачем. Не хочешь пройтись? — она обернулась к нему, и ветерок слегка шевельнул её волосы. — Поговорим на ходу. Так... проще, наверное.

Хандзо, почти на автомате, поднялся со скамейки и подобрал свой рюкзак.

— Ага, — согласился он, и в его собственном голосе прозвучало облегчение. Идти куда-то и что-то делать было определённо лучше, чем сидеть и мучительно подбирать слова.

Они сделали первые шаги по гравийной дорожке, и тишина снова повисла между ними, на этот раз наполненная не неловкостью, а ожиданием. Он шёл рядом, косился на её профиль, на спокойные, уверенные движения, и понимал, что самая сложная часть — начать — уже позади.

Они вышли на узкую тропинку, петляющую между старых дубов. Хандзо, слишком поглощённый внутренними переживаниями, не заметил торчащий корень и споткнулся, едва успев сохранить равновесие. Он смущённо выпрямился, чувствуя, как лицо наливается жаром.

Рядом раздался лёгкий, сдержанный смешок. Масуда смотрела на него с тёплой, понимающей улыбкой.

— Бывает, — сказала она просто. — Со мной в пятом классе случилось куда хуже. На школьном празднике я должна была исполнять главную роль в танце. Так запуталась в своих же ногах, что полетела прямо на сцену, под смех всего зала.

Хандзо невольно представил эту картину: маленькую, идеально сложенную Масуду, растянувшуюся перед всеми. Образ был настолько далёк от её нынешнего безупречного амплуа, что он фыркнул — коротко и неожиданно для самого себя.

— Серьёзно? — не удержался он. — А что... что было потом?

— Потом? — она взметнула брови, играя. — Я, конечно, расплакалась. Но наш учитель, такой суровый дядька, подошёл и сказал: «Запомни, падать — не страшно. Страшно — не пытаться». С тех пор я эту фразу и запомнила. И падать перестала, — она хитро подмигнула.

Неожиданная лёгкость этой истории и её откровенность задели в Хандзо что-то родственное. Стена напряжённости дала трещину.

— Ну, у меня было не лучше, — негромко начал он, глядя под ноги. — Мне лет семь было. Мы с мамой в универмаге. Я отвлёкся на стенд с игрушками, а когда обернулся, увидел спину женщины в точно таком же пальто, как у неё. И пошёл... Долго шёл, держась за полу, рассказывал, какую машинку хочу... Пока она не обернулась. Это была совершенно незнакомая тётя.

Масуда прикрыла рот рукой, но по её глазам было видно, что она смеётся — не злорадно, а светло и дружелюбно.

— О нет! — воскликнула она. — И что же ты сделал?

— Покраснел как рак, пробормотал «извините» и бросился бежать без оглядки, — признался Хандзо, и сам почувствовал, как странное облегчение разливается по груди. Говорить об этом было... не стыдно.

— Неловко наверное было, — Масуда покачала головой, и в её глазах плясали весёлые искорки. — А я... а я однажды, лет в шесть, посмотрела одно очень популярное аниме и решила, что буду точь-в-точь как главная героиня. У неё были волосы цвета вишни. И знаешь, что я использовала в качестве краски?

Хандзо смотрел на её иссиня-чёрные волосы и с трудом мог это представить.

— И что же ты использовала?

— Свеклу! — рассмеялась Масуда. — Выдавила сок, намазала голову... Сидела часа два, вся липкая и фиолетовая. В итоге волосы приобрели оттенок, похожий на запёкшуюся кровь, который не отмывался две недели. Мама была в ярости.

Теперь засмеялся уже Хандзо, но сдержанно. По-настоящему. Этот образ — будущую фотомодель с головой, вымазанной в свёкле — было слишком смешно отрицать.

— Значит, не всегда была такой... идеальной? — рискнул он спросить.

Её смех постепенно стих, уступив место мягкой, задумчивой улыбке.

— Никогда ею не была, Куросава-кун. Просто научилась лучше прятать концы в воду. А вот ты... — она посмотрела на него сбоку, — ...кажется, всегда был таким немного... неуклюжим?

— Кажется, это моя врождённая черта, — с какой-то новой, непривычной лёгкостью признался он.

Масуда улыбнулась, и они снова пошли по аллее, но теперь атмосфера между ними была совсем иной — тёплой и расслабленной.

— Знаешь, это даже мило, — заметила она. — В тебе есть что-то... настоящее. Непридуманное.

Хандзо смущённо покраснел и убрал взгляд в сторону.

— А у тебя, наверное, и сейчас всё идеально, — раздался его голос, прежде чем он успел подумать. — Даже в таких мелочах. Вот, например... — он огляделся в поисках примера и увидел на скамейке забытый кем-то учебник. — Наверное, ты никогда ничего не забываешь и всё подмечаешь?

Масуда загадочно улыбнулась.

— О, это большое заблуждение. Как-то раз я ушла из дома в разных носках. Один был чёрный, другой — тёмно-синий. Разница почти незаметная, но я проходила так полдня, пока не заметила сама.

— Не может быть, — поднял бровь Хандзо.

— Ещё как! — она весело рассмеялась. — А на прошлой неделе купила сок, а он оказался просроченным. Выпила целый глоток, прежде чем поняла.

Они ещё какое-то время просто шли и обменивались подобными мелкими историями, и каждая новая заставляла Хандзо чувствовать себя всё более непринуждённо.

— Однажды я так спешила на съёмки, — делилась Масуда, с лёгким смущением покачивая головой, — что надела один свой ботинок и один — младшей сестры. Они были одного цвета, но на размер меньше. Полдня ходила, думая, что у меня нога опухла от усталости.

Хандзо фыркнул, представив эту картину.

— А я как-то раз в школьной столовой так увлёкся своими мыслями, что налил себе в чай не сахар, а соль, — признался он. — Сделал большой глоток... Думал, вкусовые рецепторы сошли с ума.

— Ой, нет! — Масуда засмеялась, прикрыв рот ладонью. — Со мной было похожее! Готовила утром тост с авокадо и вместо того, чтобы посыпать его солью, по ошибке использовала сахарную пудру, оставшуюся с вечера от выпечки. Было... неожиданно сладко.

— Звучит ужасно, — подметил Хандзо.

— Ещё бы! — она с комичной серьёзностью покачала головой. — А ты никогда не путал дверь? Вот идешь по коридору, думаешь о своём, и...

— ...и с полной уверенностью пытаешься открыть дверь в чужой кабинет? — закончил он мысль. — Постоянно. В прошлом месяце я так чуть не ввалился в кабинет директора, приняв его за кабинет информатики.

И вот, когда они дошли до самого дальнего уголка парка, где тропинка выходила к небольшому пруду, разговор сам собой начал менять направление. Тишина вечера, отражение заката в воде и лёгкая усталость после прогулки располагали к чему-то более серьёзному.

— Знаешь, — тихо сказала Масуда, останавливаясь у воды, — иногда эта самая «идеальность» ужасно утомляет.

Хандзо посмотрел на её профиль, освещённый закатом. Впервые он увидел в её глазах не просто веселье или дружелюбие, а лёгкую усталость.

— Почему? — осторожно спросил он.

— Потому что это как быть запертым в стеклянной коробке, — она провела рукой по перилам ограждения. — Все смотрят, восхищаются, но никто не видит, что внутри. А ты боишься сделать любое лишнее движение, чтобы не разбить этот хрупкий образ.

Она повернулась к нему, и в её взгляде была та самая уязвимость, которую она так тщательно скрывала ото всех.

— Вот сегодня... вот этот наш разговор о прошлых моментах... — она сделала паузу, подбирая слова. — Это было по-настоящему. Без всяких масок. Спасибо тебе за это.

Хандзо смотрел на неё и понимал, что в этот момент видит ту самую Масуду, которую никто не знал. Не фотомодель, не отличницу, а просто девушку, которая так же, как и он, ищет своё место в этом мире. Но вместе с теплом, разлившимся по груди, в нём шевельнулась и тревога.

«Почему? Почему она так со мной откровенна? Что она хочет услышать в ответ?»

— …И тебе спасибо, — тихо, почти нерешительно ответил он, подбирая слова с осторожностью человека, идущего по тонкому льду. — Я... я и не думал, что может быть вот так. Просто. По-человечески.

Он боялся сказать что-то не то, снова надеть на неё ту самую маску, от которой она только что с таким облегчением избавилась.

Вода в пруду была совершенно неподвижной, отражая последние лучи солнца и их два силуэта, стоящих рядом — уже не просто одноклассников, а двух людей, нашедших в друг друге то, чего так не хватало каждому из них.

Неловкая, но уже не тягостная пауза повисла между ними. Чтобы разрядить её, Хандзо, всё ещё не решаясь смотреть на неё, кивнул на воду.

— Тихо тут... Не похоже на школьный двор.

Масуда последовала за его взглядом, и её плечи наконец расслабились.

— Да, я иногда сюда прихожу, когда нужно передохнуть, — призналась она. — Особенно после съёмок. Здесь никто не ищет камеру в руках и не ждёт улыбки. — Она облокотилась на перила. — А у тебя есть такое место? Где можно просто... выдохнуть?

Вопрос застал его врасплох.

— Наверное... моя комната, — неуверенно сказал он. — И по дороге из школы... особенно если идти не по главной улице, а через тот старый квартал с маленькими домиками... Там тоже тихо.

— С вишнёвыми деревьями весной? — уточнила Масуда.

— Ты... знаешь ту улицу? — переспросил он, удивлённый.

На её лице снова появилась та самая, тёплая улыбка понимания.

— Конечно. Там растёт старая вишня, которая клонится прямо над забором, верно? Я там часто фотографировалась. Просто не думала, что кто-то ещё ценит её именно за тишину, а не за фотогеничность.

И снова это странное чувство — будто их мысли, двигаясь по разным траекториям, иногда приходили в одну и ту же точку. Они снова заговорили, но теперь уже о простом — о тихих уголках города, о звуке дождя за окном, о том, как приятно бывает иногда просто молчать и находиться в тишине. И с каждым новым словом Хандзо всё больше понимал, что, возможно, её открытость — не какой-то хитрый ход, а такая же потребность в чём-то настоящем, какая была и у него.

Закат уже почти погас, окрашивая небо в густые сиреневые тона. В воздухе повеяло вечерней прохладой. Масуда посмотрела на темнеющие аллеи парка, а затем перевела взгляд на Хандзо.

— Знаешь, мне не хочется, чтобы этот разговор заканчивался, — сказала она просто, без кокетства. — Ты не голоден случайно? Я знаю одно тихое место неподалёку. Там подают отличный горячий шоколад и фирменные чизкейки. Не хочешь составить компанию?

Хандзо почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — на этот раз не от страха, а от чего-то тёплого и трепетного. Он кивнул, даже не задумываясь о том, что у него могут быть другие планы или что он, возможно, должен сделать вид, что ему неинтересно.

— Давай, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая непривычная лёгкость, которая появилась у него за этот вечер. — Я как раз... проголодался.

Уголки её губ дрогнули в счастливой улыбке.

— Пойдём тогда.

И они пошли — навстречу огням вечернего города, оставив позади скамейку, пруд и все те невысказанные мысли, которые наконец нашли свой голос. Впереди их ждало кафе, чашка горячего шоколада и разговор, который только начинался.