Утро со вкусом горького

Солнце пробивалось сквозь щели в шторах тонкими, ещё сонными лучами. Они ложились на пол золотистыми полосами, медленно ползли по стулу, по сбившемуся одеялу, по лицу Хандзо — и замирали на его закрытых веках, словно пробовали на ощупь: проснётся или нет?

Не проснулся.

Он лежал на спине, раскинув руку в сторону, где ночью ещё лежала подушка, — теперь она валялась на полу, сброшенная во сне. Дыхание было ровным, глубоким, почти беззвучным. За окном перекликались воробьи, где-то во дворе лениво гавкнула собака, по карнизу застучали капли — видимо, ночной дождь ещё не до конца выплакался. Будильник на телефоне молчал. Хандзо его просто… не включил.

Сладкая, тягучая пустота сна ещё держала его где-то на своей мягкой стороне. Там не было ни контрольных, ни разговоров, которые заставляют краснеть, ни сестры, которая вечно лезет не в свои дела. Там было темно, тихо и безопасно.

— Эй!

Голос ворвался в сон, как ледяная вода за шиворот.

— Сколько ты ещё спать будешь?

Хандзо не открывал глаз. Может, показалось. Может, если не реагировать — она уйдёт. Она же не зверь какой-нибудь.

— Я вижу, ты не спишь! — Голос стал ближе, наглее. — Открывай давай свои глазищи.

Он всё-таки приоткрыл один глаз. В дверном проёме, опершись плечом о косяк и сложив руки на груди, стояла Юи. На ней уже была уличная одежда — лёгкое пальто, шарф небрежно намотан в два оборота. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбилась прядь. Выглядела она так, будто уже час как обошла пешком весь город и теперь заглянула на минуточку проверить местную достопримечательность — спящего брата.

— Тебе-то что? — пробормотал Хандзо хриплым со сна голосом и снова закрыл глаз.

— Доброе утро, соня, — пропела Юи, входя в комнату и бесцеремонно плюхаясь на край его кровати. Пружины жалобно скрипнули. — Утро на дворе уже.

— Ну и славно, — Хандзо перевернулся на бок, натянул одеяло почти до макушки и попытался изобразить спящего. Со стороны это выглядело как кокон, в котором кто-то очень демонстративно игнорирует реальность.

Юи смотрела на этот кокон с выражением лица, которое обычно бывает у сапёра, обнаружившего мину. Только мина была живая, тёплая и отчаянно притворялась, что её нет.

— Эй, — она легонько ткнула его в плечо. — А ну встал!

— М-м-м-м… — выразительно ответил кокон.

— Я серьёзно! — Она дёрнула за край одеяла. — Сколько ты ещё спать собрался? Ты что, собираешься дрыхнуть до самой встречи?

Из-под одеяла донёсся приглушённый, но отчётливый голос:

— Почему бы и нет.

Юи закатила глаза к потолку, мысленно, видимо, обращаясь к высшим силам с вопросом «за что мне это».

— Так нельзя же! — Она решительно стащила одеяло, открывая миру взъерошенную макушку и недовольное, помятое лицо брата. — Много спать вредно! Голова будет болеть и кружиться, будешь как овощ вялый. Встань, займись чем-нибудь полезным. Книжку почитай. Вон, тебе Мари вон ту книжку дала, а ты её на тумбочку положил и забыл.

При упоминании имени Хандзо дёрнулся, словно его ужалили. Глаз приоткрылся, в нём мелькнуло что-то среднее между раздражением и смущением.

— Не называй её просто по имени.

— А что такого? Она мне сама разрешила. Вчера. Когда вы тут ужинали, пока я в твоей комнате от скуки изучала твои плакаты. — Юи хитро прищурилась. — Мы с ней теперь почти подруги, между прочим. Она такая милая! И умная. И красивая. И явно к тебе неравна…

— Достаточно, — перебил Хандзо так резко, что сам удивился собственной громкости.

Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу, разгоняя остатки сна. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка наволочки. Юи смотрела на него с выражением кота, который только что украл сметану и совершенно этим доволен.

— Вот так-то лучше, — сказала она, вставая. — Умывайся, приводи себя в порядок. Я завтрак сделала. Яйца всмятку и тосты. И, между прочим, я даже заварила нормальный облепиховый чай, а не тот пакетик, который ты обычно суёшь в кружку и заливаешь кипятком на десять секунд. Так что цени момент.

Она вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Из кухни донёсся звон посуды и тихое, довольное напевание какой-то незамысловатой мелодии.

Хандзо посидел ещё минуту, глядя в стену. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни. Планетарий. Сегодня. Мари. Друзья. Он вздохнул, отбросил остатки одеяла и встал.

Ноги сами понесли его в ванную. Холодная вода обожгла лицо, смывая остатки сна. Он смотрел на своё отражение в зеркале — взлохмаченное, с красными со сна глазами — и думал о том, что зеркала вообще-то должны врать. Хотя бы иногда. Для психологического комфорта.

Зубная паста привычно защипала губу. Щётка ходила вперёд-назад с механической равномерностью. В голове прокручивались вчерашние события: как Мари сидела на диване с его кошкой на коленях, как она рассказывала про него Юи — про «глубину» и «искренность», как они вместе стояли у плиты, и её рука легонько коснулась его локтя, поправляя движение с лопаткой.

Он сплюнул пасту и уставился на раковину.

— Да что ж такое, — пробормотал он в пустоту. — Спокойно же жил.

В комнате он переоделся в домашнее — старую растянутую футболку и спортивные штаны, в которых обычно проходил все выходные. На кровати сиротливо лежала школьная форма, аккуратно повешенная на спинку стула. До выхода в планетарий ещё часов пять. Пять часов, которые надо чем-то заполнить.

На кухне его ждал сюрприз. Юи не преувеличивала — на столе действительно стояли яйца всмятку в маленьких фарфоровых подставках, поджаренные тосты с маслом, и — о чудо — заварник с самым обычным, но таким непривычно ароматным облепиховым чаем. Пар тонкой струйкой поднимался над носиком, смешиваясь с утренним светом.

— Ну ничего себе, будто праздник какой-то. — Хандзо замер в дверях.

— Садись давай, — Юи махнула рукой, уже жуя свой тост. — Не каждый же день мой брат идёт покорять культурные учреждения в компании очаровательной девушки. Это событие нужно отметить.

— Мы идём группой, — Хандзо сел за стол, взял тост, повертел в руках. — Там будут все. Такеда, Оцука, Казама, Фудзивара, её подруги…

— Ага, группой. Конечно. — Юи отпила чай и посмотрела на него поверх чашки с выражением «ты сам-то веришь в то, что говоришь?».

Хандзо промолчал. Он разбил яйцо ложкой, наблюдая, как желток растекается по тарелке, и чувствовал, что молчание в данном случае — единственно возможная тактика защиты.

— Значит так, — Юи отставила чашку и сложила руки на столе, принимая деловой вид. — Я сейчас собираюсь к своей подруге. Мы не виделись вечность, надо наверстать. Ты будешь тут один. Один! — Она подняла указательный палец. — И у тебя есть важная миссия.

Хандзо перестал жевать и посмотрел на неё с плохо скрываемым подозрением.

— Найди чем заняться, — продолжила Юи тоном строгого, но справедливого командира. — Не сиди в телефоне целый день, не играй в свои стрелялки хотя бы до обеда. Почитай. Проветри комнату. Сделай зарядку. Или вот — повтори материал, а то запустишь учёбу, потом Мари придётся тебя снова вытягивать на четвёрки.

— Она меня не вытягивала, — буркнул Хандзо, ковыряя яйцо. — Я сам справился.

— Конечно, сам. Она просто рядом постояла, подышала в такт, и формулы сами собой в голову уложились. — Юи фыркнула, но беззлобно. — Ладно, не смущайся, это нормально — принимать помощь. Даже от красивых девочек. Тем более от них.

Хандзо решил, что лучший ответ — это молчаливое поглощение завтрака. Он запил тост чаем — крепким, чуть терпким, с лёгкой горчинкой, которая всегда казалась ему правильным началом дня. Юи, знавшая его привычки лучше, чем он сам, не положила сахар. Просто заварила так, как он любил.

— А после, — продолжала Юи, не замечая (или делая вид, что не замечает) его попыток игнорировать её, — ты пойдёшь со своими друзьями в планетарий. И я хочу, чтобы ты мне потом всё-всё рассказал.

— Что «всё-всё»? — насторожился Хандзо.

— Как прошло. Что там интересного есть. Какие экспонаты, что показывали, понравилось ли. — Юи сделала паузу, и в её глазах мелькнул знакомый хитрый огонёк. — И, конечно, как там Мари. Много ли вы общались. Смеялась ли она над твоими шутками. Улыбалась ли тебе. Сидели ли вы рядом…

— Хватит, — Хандзо отодвинул пустую тарелку и встал из-за стола. — Я понял. Расскажу.

— Обещаешь?

— Ага.

— Смотри мне. — Юи погрозила ему пальцем, но в этом жесте не было ни капли серьёзности. — Я всё равно узнаю, если ты что-то утаишь. У меня источники.

— Какие у тебя могут быть источники? — Хандзо уже мыл свою посуду, стоя к ней спиной. — Ты никого из моих друзей не знаешь.

— Пока не знаю, — поправила Юи. — Но Мари вот уже знаю. И она мне нравится. Очень. Думаю, мы подружимся.

Хандзо чуть не уронил чашку в раковину. Он обернулся, пытаясь понять, шутит она или нет. Но лицо сестры было совершенно серьёзным — насколько вообще может быть серьёзным лицо человека, который пять минут назад пытал родственника расспросами о личной жизни.

— Ты не будешь с ней дружить, — твёрдо сказал он.

— Это почему это?

— Потому что… — он запнулся, не находя аргументов. — Потому что это странно.

— Странно — это когда брат в семнадцать лет не умеет яйцо разбить без инструктажа красавицы-отличницы. А дружба двух взрослых девушек — это нормально. Так что не мешай.

Юи поднялась, собрала со стола остатки и ловко, профессионально сполоснула тарелки. Хандзо стоял рядом, чувствуя себя одновременно раздражённым и… благодарным? Это было странное, противоречивое ощущение, от которого хотелось спрятаться в свою комнату и закрыть дверь. Но одновременно с этим где-то глубоко, под слоями привычного ворчания, шевелилось что-то тёплое.

— Ладно, — Юи вытерла руки полотенцем и повесила его на крючок. — Мне пора. Подруга уже пишет, потеряла меня, наверное. — Она чмокнула воздух рядом с его щекой — традиционный сестринский поцелуй, которого он всегда старательно избегал, но сейчас даже не дёрнулся. — Веди себя хорошо. Не опоздай. И не забудь зарядить телефон, чтобы я могла тебя доставать вопросами.

— Ага, — снова повторил Хандзо.

Юи накинула пальто, поправила шарф, бросила быстрый взгляд в зеркало в прихожей — поправила выбившуюся прядь. У зеркала она задержалась на секунду дольше, чем требовалось, и Хандзо вдруг заметил, что сестра выглядит… взволнованной? Или просто сосредоточенной? Он не умел читать её лицо так же хорошо, как она читала его.

— Всё, я ушла, — сказала она уже у двери. — Пока, братик. Удачи сегодня.

— Удачи, — отозвался Хандзо.

Дверь щёлкнула замком. В прихожей повисла тишина — густая, внезапная, как будто только что выключили радио, которое играло фоном весь день. Хандзо постоял секунду, глядя на закрытую дверь. Потом медленно развернулся и пошёл в свою комнату.

В квартире было непривычно пусто. Даже кошка, обычно дремлющая на подоконнике, куда-то запропастилась — наверное, нашла тёплое местечко за шкафом. Часы на стене мерно тикали, отсчитывая минуты до того момента, когда надо будет выходить.

Хандзо сел на кровать, посмотрел на стул, где висела школьная форма. Потом перевёл взгляд на тумбочку, где лежала та самая книга. «Сингулярность». Он взял её в руки, провёл пальцем по корешку. Открыл на закладке.

Он читал. Строчка за строчкой, абзац за абзацем — и постепенно проваливался в чужую историю, где герои тоже не знали, куда идут, но всё равно шли. Где стены можно было разрушить. Где чужая помощь не была унизительной, а страх перемен — не приговором.

Прошло, наверное, минут двадцать. Может, больше. Он поймал себя на том, что перечитывает один и тот же диалог в третий раз, а смысл ускользает, как вода сквозь пальцы. Мысли всё равно сворачивали не туда. В планетарий. В сегодняшний вечер. В её голос, когда она вчера говорила: «Он честный. Прямой».

Хандзо закрыл книгу.

— Может, прогуляюсь немного? — произнёс он вслух, проверяя, как звучит эта мысль в пустой комнате.

Звучала правильно.

Он встал, подошёл к шкафу, распахнул створку. Взгляд скользнул по вешалкам — школьный пиджак, пара рубашек, осенняя куртка. Рука сама потянулась к полке, где лежало чёрное худи. Старое, мятое, с капюшоном, который отлично держал форму — и за которым можно было спрятаться от всего мира, если слегка наклонить голову.

Он переоделся быстро, даже не глядя в зеркало. Чёрное худи, спортивные штаны, кеды, которые уже видели лучшие дни. В прихожей он на секунду задержался перед вешалкой, взял ключи, сунул телефон в карман. И вышел.

Улица встретила его влажным, ещё не просохшим после ночного дождя воздухом. Он висел между домами прозрачной, чуть прохладной пеленой, оседал на лице мельчайшими каплями, пах асфальтом, мокрой листвой и чем-то ещё — тем особенным утренним запахом, который бывает только когда город только проснулся, но ещё не начал задыхаться от машин и суеты.

Хандзо глубоко вдохнул и накинул капюшон.

Солнце висело низко, размытое тонкой облачностью, — не слепило, не резало глаза, просто давало ровный, мягкий свет, в котором даже серая панельная многоэтажка напротив выглядела почти уютно. Людей почти не было. Где-то вдалеке лаяла собака, шуршали шины редких машин, из открытой форточки на первом этаже доносилось радио — женский голос говорил о погоде.

Он шёл медленно, без цели. Просто ноги сами несли его вдоль жилых домов, мимо детской площадки, где качели ещё покачивались — наверное, с ночи. Мимо кустов сирени, уже отцветающей, но всё ещё хранящей слабый, горьковатый аромат. Мимо скамейки, на которой спал чей-то рыжий кот, свернувшись калачиком и подставив спину утреннему солнцу.

Хандзо остановился на секунду, посмотрел на кота. Кот даже ухом не повёл. Жил себе спокойно, никуда не спешил, никого не боялся.

— Повезло тебе, — тихо сказал Хандзо и пошёл дальше.

Через квартал показался небольшой продуктовый магазин — из тех, что работают с семи утра и пахнут внутри картоном, хлебом и дешёвыми ароматизаторами. Хандзо толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

Внутри было пусто, если не считать скучающей продавщицы за кассой, которая даже не подняла глаз от телефона. Он прошёл в дальний угол, к холодильникам с напитками. Стеклянная дверца послушно отъехала в сторону, пахнуло холодом. Взгляд пробежал по рядам — кола, спрайт, фанта, какие-то лимонады в ярких этикетках.

Он взял баночку газировки — обычной, без вкуса, просто шипучка. Холодная тяжесть приятно легла в ладонь. Он обернулся, чтобы пойти к кассе, — и замер.

У кассы, спиной к нему, стояла она.

Чёрные волосы, собранные в высокий хвост. Знакомая осанка — ровная, но без надменности. Лёгкое бежевое пальто, которое он уже видел на ней однажды, когда она выходила из школы чуть позже обычного. Она держала в руках прозрачный пакетик с мармеладками — разноцветными, кисло-сладкими, которые она, кажется, всегда брала в школьном буфете по пятницам.

Мари Масуда.

Сердце Хандзо сделало кульбит, споткнулось и забилось где-то в горле.

— Чёрт, — выдохнул он почти беззвучно. — Откуда она тут вдруг появилась?!

Инстинкт сработал быстрее разума. Он резко отвернулся, делая вид, что увлечённо изучает ассортимент газировок. Капюшон, слава богу, сидел глубоко, скрывая лицо. Он замер, вцепившись пальцами в холодную банку, молясь всем богам, которых не знал, чтобы она не обернулась.

— Сдачи не нужно, — раздался её голос — ровный, спокойный, с лёгкой усталостью с утра.

Колокольчик над дверью звякнул. Она вышла.

Хандзо медленно, очень медленно выдохнул. Осторожно повернул голову, бросил взгляд сквозь стеклянную дверь. Мари стояла на тротуаре, поправляя лямку сумки на плече. И рядом с ней — он.

Парень. Высокий, светловолосый, в тёмном пальто. Хандзо не видел его лица, только спину, но этого было достаточно. Он стоял близко — слишком близко. Он ждал её. Они явно были вместе.

Хандзо смотрел на эту картину, и внутри у него что-то сжалось в тугой, болезненный узел.

— А это ещё кто? — вырвалось у него шёпотом.

Пальцы до хруста сжали банку.

Они пошли. Медленно, не торопясь, в сторону парка. О чём-то говорили — парень чуть наклонял голову, слушая, Мари кивала. Обычная, мирная картина. Ничего особенного.

Хандзо стоял в дверях магазина и смотрел им вслед.

— Чёрт, — повторил он.

Он быстренько оплатил газировку — сунул смятые купюры, даже не дожидаясь сдачи, продавщица что-то сказала вслед, но он не расслышал. Сунул банку в карман худи, толкнул дверь, звякнул колокольчик — и вышел на улицу.

Они уже сворачивали за угол. Хандзо пошёл следом.

Он не думал, зачем это делает. Не анализировал, не искал оправданий. Он знал, что нужно развернуться и уйти. Что это не его дело. Что у неё есть полное право быть с кем угодно. Но ноги не слушались. Потому что если он сейчас уйдёт — он никогда не узнает. А не знать было страшнее, чем узнать. В голове пульсировала одна единственная, липкая, не отпускающая мысль:

«Кто это? Почему она с ним? Почему так спокойно, так… обычно?»

Он держался на расстоянии. Капюшон скрывал лицо, серая утренняя толпа — редкая, но достаточная — позволяла оставаться незаметным. Он шёл за ними, сжимая в кармане холодную банку с газировкой, и пытался разглядеть этого парня.

Светлые волосы. Не белые, как у тех «ангелов» из школы, а мягкий, пепельный оттенок. Дорогое пальто. Ровная, уверенная походка. Он что-то говорил, жестикулировал — спокойно, без рисовки. Мари слушала. Один раз она коротко улыбнулась.

У Хандзо внутри всё перевернулось.

Он остановился на секунду, опёрся рукой о стену какого-то дома. Дышалось тяжело, хотя идти было недалеко.

— Да что ж такое… — прошептал он.

Парочка скрылась за поворотом, ведущим к станции. Хандзо не пошёл дальше. Он стоял, глядя на пустой угол дома, и чувствовал, как внутри разливается что-то холодное, тяжёлое, похожее на только что выпитую газировку — но без пузырьков, без вкуса, просто ледяная тяжесть.

Достал банку из кармана. Открыл с тихим шипением. Сделал глоток.

Он стоял посреди тротуара, пил холодную шипучку и смотрел в пустоту. Мимо прошла женщина с коляской, бросила на него короткий взгляд — странный парень в капюшоне, пялится в стену, пьёт газировку в одиннадцать утра. Хандзо не заметил.

В кармане завибрировал телефон. Он достал, глянул на экран.

Юи: «Чем занят? Надеюсь, с пользой проводишь время».

Он смотрел на сообщение и не мог заставить себя ответить. Отключил экран, сунул телефон обратно в карман и пошёл вслед за парочкой.

До планетария оставалось три часа.