SCP-173 — «Сказ о Скульптуре»

Мы были командой… несмотря на наши различия, несмотря на ужасные вещи, которые они натворили, мы всё равно оставались командой. Но начальство видело это иначе… Нет, ребята наверху в идеально отглаженных рубашках… для них нас оценивали по степени расходности, и они знали, что наша следующая миссия… — смертный приговор.

Один за другим тот… тот объект, убрал мою команду, моих друзей. Сворачивал им шеи так быстро и так легко, что едва я успевал услышать крик… они уже были мертвы. Нас использовали… меня использовали. Доставили как добычу хищнику — замысел, санкционированный начальством и утверждённый кроваво-красным штампом.

Зачем они это сделали? Я до сих пор пытаюсь разобраться. Может, это то, что ты сможешь сказать мне после того, как услышишь, как эти так называемые научные мужи оставили нас в камере — наедине, в руках SCP-173. Для меня это было лучшее время — прежде чем стало худшим. Лучшее, потому что я быстро поднялся по служебной лестнице на объекте… худшее — потому что, ну, до этого мы ещё дойдём.

Я никогда не был отличником. Школу я кое-как закончил, буквально на последнем издыхании, и перспективы трудоустройства выглядели мрачно. Но мне, похоже, повезло… по крайней мере, так мне тогда казалось. Видишь ли, у меня был дядя Зигфрид, который выполнял кое-какую работу для правительства. Я так и не узнал, чем именно он занимался, только то, что работа была секретной. Я любил воображать, что он какой-нибудь супер-шпион, так что можешь представить, как я обрадовался, когда он узнал, что мне нужна работа, и предложил помочь. Я не мог поверить: мне всегда казалось, что он меня терпеть не может. Я подслушивал, как он говорил моим родителям, что я бездельник и никчёмный нахлебник — а теперь вдруг переменил мнение и согласился взять меня под крыло.

Чем я буду заниматься? Сбором разведданных под прикрытием? Международными ликвидациями? «Ты только подожди», — сказал он. И вот так я оказался в огромном, похожем на что-то из будущего комплексе, где мне выдали пропуск первого уровня допуска с крупной жирной надписью… Уборщик. Но я был счастлив: уже одни слова «уровень допуска» заставляли чувствовать себя важным, да и это было лучше, чем переворачивать котлеты.

Я возил швабры, выключал свет, запускал генераторы, отмечался на смене и уходил со смены — но всё это время они, должно быть, наблюдали за мной, приглядывались, готовили, ждали дня, когда смогут бросить меня волкам. Я должен был догадаться: я всегда был из тех, кого легко списать. Через несколько лет меня вызвали в кабинет — там сидел мужчина в клетчатой рубашке и в чём-то вроде твидового пиджака, какие носят профессора.

Он спросил:
— Ты вообще представляешь, чем мы здесь на самом деле занимаемся?

И, честно говоря, нет — не представлял. Я знал, что есть много зон, куда мне нельзя. Я думал, что где-то в лабиринте коридоров строят оружие или допрашивают заключённых, но об аномалиях я не имел ни малейшего понятия. Откуда бы? Прежде чем мне сказали хоть что-то, я должен был подписать гору бумаг… их было столько, что я уже решил: сейчас мне откроют, кто на самом деле убил Кеннеди. И хотя они прямо не говорили, я понял одно: если я хоть кому-то за пределами комплекса расскажу о том, что здесь происходит… скажем так, это не то, что они будут расписывать на бумаге — но там фигурируют мягкие стены и ржавые инструменты.

Но я не испугался. Я стал частью чего-то большого, чего-то тайного, и мне это нравилось. Я без колебаний подписал документы, фактически продав свою жизнь. Вскоре меня познакомили с моей первой аномалией — разумеется, класса «Безопасный».

Меня отвели в наблюдательную комнату, и оттуда я мог видеть другую комнату со знаком на стене: «SCP-067». Я просто стоял и ждал, когда что-то произойдёт, как вдруг вошёл ещё один человек в белом халате.

— Добро пожаловать к вашей первой аномалии, — сказал он. — Вы не против, если я подключу вас к датчику сердечного ритма? Мы хотим измерить вашу реакцию на то, что вы увидите.

— Всё, что я вижу, — сказал я, — это пустая комната, стол и что-то вроде ручки на бумагах.

— Верно, — ответил он, полуулыбаясь так, будто я идиот. — Это и есть SCP-067.

Мне хотелось сказать ему, что если мне нужны годы подготовки, чтобы увидеть ручку, то мне следовало пойти в фастфуд. Я бы уже сменным менеджером стал. Затем в комнату привели молодого шимпанзе — маленького, достаточно безобидного.

Один из людей сунул ручку в дрожащую лапу обезьяны, и случилось странное… она начала писать каракули. Сначала бессмыслица, но внезапно — наброски и рисунки, всё быстрее и быстрее. Я успевал выхватывать слова, образы. Когда шимпанзе вытащили, он уже бился, как одержимый.

— В этой ручке есть сила, — сказал человек в халате, — сила, источник и происхождение которой мы до конца не понимаем. Поэтому мы здесь. Поэтому ты здесь.

Один из сотрудников в соседней комнате поднял рисунок шимпанзе к стеклу.

Это был идеальный рисунок лондонского Тауэра — тонкий, детальный, великолепный. Над рисунком стоял заголовок:
«Лондонский Тауэр: тюдоровский период, около 1541 года — год, когда Маргарет Поул, графиня Солсбери, сложила голову на плахе».

Под ним шимпанзе написал:
«Жаль… она не была предательницей, поверь мне — я там был».

Им не нужен был монитор, чтобы понять, что я в шоке. И это была далеко не единственная аномалия, с которой я столкнулся. Видимо, я делал что-то правильно — со временем мой допуск поднялся с уровня 1 на 2, затем на 3, и тогда меня сделали «специалистом по содержанию». Не буду грузить подробностями — как ты можешь догадаться, я занимался обеспечением содержания аномалий.

Большая часть времени уходила на то, чтобы смотреть в маленькие окошки в дверях камер и убеждаться, что то, что внутри, всё ещё внутри — и всё ещё цело. Иногда я работал с выездными агентами, когда аномалии доставляли на объект: переходный этап, который «задержанным уродцам» обычно очень не нравился. Но была одна конкретная аномалия, за которой мне поручали присматривать снова и снова.

Я любил думать о ней как о своём питомце, но, оглядываясь назад, понимаю: питомцем был я. Это был SCP-173, объект класса Евклид — классификация, означающая, что мы его не понимаем до конца, но точно знаем: он чрезвычайно опасен. Мы знаем, что он разумен. Мы знаем, что он непредсказуем… и мы знаем, что он убивает. Поэтому существуют люди, чья задача — содержать его и следить за ним постоянно. На первый взгляд ты бы не догадался, насколько 173 опасен.

Ты бы не подумал, что он невероятно умен… скорее, решил бы обратное. Потому что он — более или менее ходячая плита бетона и арматуры с короткими конечностями и следами краски из баллончика, которые создают впечатление туповатого лица. Дважды в неделю мы должны заходить в его камеру для уборки. Он оставляет на полу отвратительную, вонючую жидкость — красно-коричневую субстанцию, которую я могу описать только как смесь крови и отходов.

Откуда это берётся, остаётся загадкой с тех пор, как мы впервые поместили его в содержание в 1993 году. Вход в камеру всегда был работой на троих, потому что — и это, пожалуй, самая странная часть 173 — он не может двигаться, когда на него смотрят человеческие глаза. Поэтому минимум двое должны наблюдать за ним постоянно. Если ты окажешься в комнате один и моргнёшь — ты умрёшь раньше, чем откроешь глаза. Мы не знаем, как он двигается так быстро, но в этот крошечный миг шея ломается так, будто тебя почти обезглавили.

Я видел видеозаписи — чтобы не было сомнений. Всё, что потребовалось, — чих. Он даже не успел дочихать «АПЧХИ», как случилась вспышка — и его напарник уже лежал на полу, с головой, вывернутой в неправильную сторону.

Так что ты понимаешь, почему теперь требуется три человека каждый раз, когда нам нужно входить в камеру 173. И несколько месяцев назад мне сообщили, что начнётся длительный процесс подготовки и «переобучения» будущих сотрудников класса D. Класс D — это в основном заключённые с пожизненными сроками или те, кого мы забрали из камеры смертников, дав им новую отсрочку. У нас, мол, нехватка персонала — так почему бы не использовать людей, чьи жизни и так почти закончились? Такова была логика… по крайней мере, так мне объяснили.

Я должен был обучить их новой работе… вытирать и смывать «грязь» 173, чтобы я и остальные специалисты по содержанию могли сосредоточиться на более важных задачах. Они не проходили мою подготовку, не видели того, что видел я — но после того, как я показал им видео, где 173 чуть не сносит человеку голову, они стали более чем готовы соблюдать правила. Они поняли, что нельзя моргать, отворачиваться или чихать — и что любая потеря концентрации может закончиться насильственной смертью. И я начал вводить их в курс дела: как мы заходим в камеру командой и постоянно держим друг друга в курсе, что делаем.

173 всегда стоял в углу камеры, без выражения на грубой «морде», но когда мы входили, у меня появлялось ощущение, что он понимает: что-то изменилось. Почти будто он общался со мной — только я не мог понять, что именно он пытается сказать.

А потом это случилось.

Это был вторник после обеда, три дня с последней уборки. Как обычно, 173 залил пол этой ужасной жидкостью. Мы вошли убирать: моя новая команда была начеку, как всегда; одни работали, другие не сводили глаз с объекта в углу.

Всё шло нормально, пока мы не услышали звук, который я слишком хорошо знал. Это был звук запирающегося замка камеры. Кто-то должен был облажаться.

— Эй, ребята, нас тут заперли! — крикнул я в интерком.

Ничего.

— Ребята, чёртова дверь заперта!

Ничего.

Я начал срываться:

— Откройте дверь, слышите?!

Ничего.

Моя команда посмотрела на меня — те, кто не был на «дежурстве глаз» — так, будто я обязан знать, что делать… будто такое уже бывало и существует стандартный план.

Но плана не было.

Нас всегда наблюдали, когда мы находились внутри, и я знал: техник не мог случайно запереть дверь. Это было невозможно. Были протоколы. Кто-то сделал это специально.

Мы вчетвером уселись в углу комнаты как можно дальше от 173, не отрывая от него взгляда. Он, как обычно, не шевельнулся ни на дюйм — просто стоял, уставившись в стену, как всегда. Мы бодрствовали всю ночь, немного разговаривали, цепляясь за слабую надежду, что случилась ошибка. Но ночь снова стала днём, и мы начали терять надежду.

Нас отправили сюда не убирать. Мы были испытанием… полностью расходным материалом… лабораторными крысами.

Но я не собирался сдаваться без боя. Мы не могли бодрствовать вечно — это и было смертным приговором. Я предложил: двое стоят, один сидит и отдыхает, один спит. По очереди. Пара часов на смене — пара часов отдыха. Может, если мы покажем, что не сдаёмся, у них будет время понять, что они творят — прекратить эксперимент и выпустить нас.

Мы продержались так пару смен, и казалось, что сможем выдержать ещё день-два… пока всё не пошло к чертям. Была моя очередь сидеть и отдыхать, когда я услышал самый страшный звук… храп.

Заключённый рядом со мной спал тихо — значит, храпел кто-то из стоящих. Я на долю секунды глянул в сторону и увидел обоих: они прислонились к стене камеры и клевали носом. В ту же секунду я увидел вспышку.

Хруст. Щёлк. Треск.

Один за другим им свернули шеи. Я не уверен, как это произошло, но я снова стоял, уставившись на 173, который теперь оказался в углу, а перед ним лежала куча тел с вывернутыми головами.

Я больше не мог. Не мог смотреть на это вечно. Я чувствовал, как сдаюсь. Я опустил голову к полу — и наконец отвёл взгляд, готовый умереть.

И тогда… ничего не произошло.

Я медленно поднял голову — и…

Он был там. Его уродливое «лицо» в каких-то сантиметрах от моего.

И тогда я понял, что именно мы содержали… что именно недооценили. Я снова почувствовал, будто он мне что-то говорит. Он говорил: закрой глаза. спи.

И я послушался.

Но когда я закрыл глаза, я не увидел темноту. Я увидел 173 — или нечто похожее. Только не в камере. Я увидел его снаружи, в мире: он стоял над детьми, спящими в кроватях, и смотрел. Я видел, как они прячутся в тенях и смотрят на прохожих.

Потом я понял: они не смотрели, выжидая, чтобы броситься. Нет — они прятались.

Мои глаза распахнулись в ту же секунду, когда открылась дверь, и внутрь ворвались шестеро охранников. Меня вывели наружу, вонзили в ногу шприц, вводя что-то, и мир начал растворяться…

Отчёт об инциденте. Дата и время удалены.
После экспериментального принудительного взаимодействия с аномалией класса «Евклид» SCP-173 субъект перестал реагировать на внешние раздражители и, по-видимому, перенял черты и поведение аномалии.

Субъект теперь проводит весь день, сидя в углу камеры и глядя в стену. Персоналу рекомендуется соблюдать осторожность при взаимодействии с субъектом, поскольку единственным проявляемым им поведением является попытка удушить любого, кто входит в камеру. Ни одно лечение не показало эффективности, и субъект, к сожалению, потребует изоляции, вероятно, навсегда.

Отчёт прочитан и утверждён: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] и д-р Зигфрид Шварц.