Глава 4.1

— Но… тебе всё равно не понять.

Ни удара, ни пощёчины не последовало. Майхама просто схватила свой чек и ушла, цокая каблуками по полу.

— Сколько бы Комори-кун ни жил, ему всё равно не понять, что я чувствую…

Произнеся моё имя и так ни разу не оглянувшись, она ушла.

Эти слабые, почти беззащитные слова, брошенные напоследок, ранили куда глубже, чем любой кулак.

— Ты права… не понимаю.

Мне стало больнее, чем если бы меня избили, и я в очередной раз понял: читать людям нотации — явно не моё.

Допив свой айс-кофе — лёд в нём давно растаял, но я всё равно осушил стакан из какого-то дешёвого упрямства, — я, как и собирался, оплатил счёт и за себя, и за Сисихару, после чего вышел из кафе.

— Гомен, Комори-кун… гомен…

— Всё нормально. В следующий раз просто купишь мне крем-соду.

— Я не об этом!

Уже на улице Сисихара, не обращая внимания на прохожих, заговорила срывающимся голосом. Я решил, что она расстроилась из-за того, что я так непривычно сорвался на эмоциях.

— Это потому, что я слабая. Потому что не могу быть честной… всегда, ни в чём…

— О чём ты вообще?

— Я не смогла сказать, что Комори-кун совсем не такой.

— …………

— Если бы я сказала это, может, ничего бы не случилось. Может, Комори-кун не было бы так плохо. Может, мы с Аой-тян не поссорились бы. Гомен… гомен не…

Глядя на неё, на этот дрожащий голос, готовый сорваться в слёзы из-за того, из-за чего, казалось бы, слёз быть не должно, я, как всегда, не знал, что делать. Только подумал, что её обычное мрачноватое лицо всё-таки подходит ей куда больше.

— Так даже лучше.

Наверное, впервые мне стало так жалко себя самого за то, что я не смог сказать ничего сверх этого.

Расставшись с Сисихарой у школы, я один вернулся в комнату литературного клуба.

— Она уже ушла домой?

Ни Саку-сэмпай, ни Такидзавы уже не было. Сумерки, постепенно сгущавшиеся в комнате, странным образом успокаивали, и я так и сел в темноте, даже не включая свет. Откинувшись назад, я пустым взглядом уставился на люминесцентную лампу над головой — лишённую смысла и бесполезную.

Я пришёл сюда вовсе не за забытой вещью. И домой идти не хотелось. Ноги сами принесли меня сюда, пока я всё думал — почему Комори Цубаса тогда так сорвался?

Именно это и было предметом моего безмолвного самоанализа: почему Комори Цубаса тогда так распалился?

Сказать, что это из-за того, что задели имя Саку-сэмпай, — слишком поверхностно. Скорее уж, наоборот, это была слабость на стороне Майхамы. В конце концов, как она сама и сказала, обычно я просто отмахиваюсь: «Этот человек всё равно ничего не понимает», — и иду дальше.

Значит, дело было, скорее всего, не в ком-то другом. Это было что-то… поднявшееся изнутри меня самого, какой-то всплеск чувств.

— …Чёрт, как же это утомляет.

Сгорбившись над столом, я прижался щекой к холодной поверхности и наслаждался тем, как прохлада постепенно впитывается в кожу. В последнее время у меня такое ощущение, будто я только и делаю, что думаю о вещах, о которых думать не хочется. Всё ведь должно было быть не так. Всё должно было оставаться куда уютнее — как раньше, когда всё было проще.

Чудачка Саку-сэмпай жила как ей вздумается, предаваясь своим детским выходкам, а я, здравомыслящий человек, просто волочился за ней следом. Так всё выглядело на поверхности — пока Саку-сэмпай не перестала быть просто несерьёзной, а я не выяснил, что сам вовсе не так уж «здравомыслящ», как думал.

——Кстати говоря… а зачем я вообще вступил в этот клуб?

Мне было слишком лень копаться в этом дальше, и я просто закрыл глаза — не из-за сонливости, а из чистого смирения.

Саку-сэмпай признали мифдентом на втором году средней школы.

А я тогда учился в той же школе, только на год младше. Сейчас, оглядываясь назад, я бы назвал это своим величайшим личным позором, но тогда я, переполненный восхищением и фамильярностью, звал её [Саку-нээсан].

Мы знали друг друга ещё с детского сада, бывали дома друг у друга, так что сама фамильярность была вполне естественной. Но вот «восхищение» — это уже совсем другая история.

Да, я правда тогда ею восхищался. Даже считал её крутой.

Начать хотя бы с того, что она побеждала во всевозможных видеоиграх любого жанра (я едва мог выцарапать у неё хоть одну победу). Она была ходячей энциклопедией по военной истории и оружию, великолепно играла на каких-то странных инструментах, варила рамэн уровня ресторана и в случае чего сумела бы выжить в любой глуши.

Но решающим моментом стало то, как однажды она, точно супергерой, налетела и спасла меня от старшеклассников, которые надо мной издевались. Тогда это сияло так ослепительно, что моё детское сердце увидело в ней настоящего героя.

——Ну, если сразу сорвать покров тайны:

Оказалось, что в играх Саку-сэмпай безжалостно злоупотребляет грязными приёмами против новичков. Большая часть её знаний и навыков была неглубокой и просто слизанной из вымышленных миров. А те хулиганы? Это были парни, которых она обвела вокруг пальца в каких-то мутных обменах — не на деньги, а на предметы, — и потому они, не решаясь лезть на неё саму, отыгрались на мне. С самого начала всё было чистейшей постановкой.

Но тогда я этого не знал. Тогдашний я — ещё невинный и неиспорченный — полностью попался на её спектакль. И в этом ведь нет ничего постыдного, правда?

Так что, когда я узнал, что она мифдент, это вовсе не стало для меня шоком. Даже её прозвище — [Суккуба] — почти не задело. Она и без того уже была слишком далека от всякого «обычного», так что это открытие показалось мне… естественным.

——Ну и, конечно, для всех остальных тоже.

Именно так наивно полагал тогдашний я, ослеплённый собственным узким взглядом.

Но первая трещина появилась очень быстро. Однажды одна девочка из моего класса совершенно буднично спросила:

— Комори-кун, ты ведь близко общаешься с той суккубой-сэмпай? У вас… что-то было?

Я тогда вообще не понял, о чём она.

Когда я всё-таки разобрался, выяснилось: она решила, что я влюблён в Саку-сэмпай — что, если честно, было не так уж далеко от истины. Но дальше последовал удар: она считала, что мои чувства — всего лишь результат суккубского очарования Саку-сэмпай.

Ну, даже совсем недавно Такидзава обвинял меня примерно в том же. Возможно, мои вечные [Саку-нээсан!] в роли преданного поклонника действительно действовали людям на нервы, или они попросту начинали переживать за мою психику. Если смотреть сейчас — я даже понимаю, откуда это шло.

Но тогда, в своей чистоте и непоколебимости, я воспринял это как тайное оскорбление моего преклонения перед ней. И в итоге начал злиться на ту одноклассницу, с которой до этого прекрасно ладил, — а потом и вовсе отдалился от неё.

Вообще-то она не была глупой. Наоборот, среди первогодок она отличалась редкой проницательностью. Но если уж даже она смотрела на мифдентов сквозь искажающую линзу, значит, тихая жестокость мира уже успела отравить саму повседневность. И тогда я впервые понял, что нахожусь в меньшинстве. И возненавидел это.

——Я поклялся больше никогда не ошибаться вот так.

Пусть никто другой не понимает — если понимаю я, этого достаточно. Мифдент она или нет, её истинная сущность от этого не изменилась. Тогдашний я, то ли из ревности, то ли из собственничества, вцепился в эту мысль, не замечая смертельного изъяна:

Саку-сэмпай тоже изменилась. Так же, как и я.

Наверняка ей пришлось услышать немало жестоких слов, пережить травлю куда хуже обычных насмешек. Но с её характером она никогда не показывала окружающим эту тень. А я, как всегда неисправимый оптимист, снова дал себя одурачить — почувствовал облегчение, успокоился.

Именно поэтому, когда по новостям заговорили о резком всплеске сталкеров, преследующих мифдентов, и о том, что это уже стало серьёзной социальной проблемой, я только подумал: «Ну, это где-то далеко». Мне и в голову не приходило, что такое может коснуться кого-то рядом.

——Пока не настал тот день.

Под зимним небом, вот-вот готовым сорваться снегом, мы шли домой, дрожа от пронизывающего ветра. Саку-сэмпай тогда была на третьем году средней школы и уже собиралась переходить в старшую. Мы вели какой-то праздный разговор: «Экзамены-то сдашь без проблем?» — «Ещё бы». Обычная ерунда. Так и должно было быть. Через год мне самому предстояло пройти через то же самое.

Та же дорога домой. Та же торговая улица с игровыми автоматами, по которой мы всегда ходили.

— Здравствуй, Суккуба Сакуя-тян.

К нам подошёл мужчина, весело окликнув её. На вид — лет двадцать с небольшим, наверное, студент. Капюшон натянут низко, руки глубоко в карманах пуховика. Я его не знал, но стоило мне увидеть эту самодовольную ухмылку, как губы Саку-сэмпай дрогнули — не от холода, а от ярости. Шагнув вперёд, она заговорила жёстким, стальным голосом:

— Идите домой.
— Вы меня преследуете.
— Хватит уже.
— Я вызову полицию.

В её тоне не было ни малейшего пространства для спора. А в ответ он только усмехнулся.

— Какая холодная.
— Ты прочитала моё письмо?
— Я просто рад тебя видеть.

Я стоял, не понимая, что происходит. Вызывать полицию? Чёрт, страшный всё-таки мир. Они всё продолжали говорить по кругу, так и не сдвигаясь ни на шаг. Холод пробирал до костей, и мне хотелось только одного — поскорее домой. Похоже, Саку-сэмпай чувствовала то же самое: её самообладание заметно начинало трещать.

— Эм… можно я вмешаюсь?

Я шагнул между ними — без подозрений, без страха.

— Стой!
— Просто уйди!

Голос Саку-сэмпай сорвался — в нём прозвучала паника. Она… боялась? Тогда я этого не понял. Это ведь была оживлённая торговая улица. Даже если он какой-то псих, здесь он не станет применять силу. Можно было просто закричать и позвать на помощь.

По крайней мере, так мне тогда казалось.