Глава 4.1

— Вот поэтому я и хочу заранее вырвать с корнем всё, за что меня могут упрекнуть. Умная, красивая, с хорошим характером — и при этом достаточно скромная, чтобы ничем из этого не кичиться. Настоящая хорошая девочка, которая не может пройти мимо чужих проблем.

На деле именно так меня, наверное, и воспринимает большинство.

— Если люди будут думать: «Она от природы такая, в ней просто не к чему придраться», — тогда я смогу жить спокойно… Но в итоге я поняла одну вещь. Как далеко ни убегай, всё равно не сбежишь. Пока я остаюсь собой. Потому что я родилась в таком теле.

Лёд в стакане сам собой тихо звякнул. И я, и Сисихара замолчали.

Слова, похожие на проклятие, прозвучавшие именно из её уст, ошеломляли ещё сильнее.

Наверное, шок был таким сильным именно потому, что я сам попался в ловушку собственных представлений. Мне и в голову не приходило, что для неё самой быть мифдентом может быть тяжким грузом.

— Бывает, женщины завистливо говорят что-нибудь вроде: «Ну конечно, у неё есть преимущества, она же красивая», или: «Ей легко жить, раз уж родилась красивой». И обычно человек, которому это говорят, не так уж сильно злится. Потому что какие-то преимущества у него и правда есть. Можно даже свысока подумать: «Как же жалко, наверное, родиться некрасивой».

Но Майхама продолжила — с куда большей жёсткостью:

— Только в моём случае этим всё не заканчивается. Знаешь, что обо мне говорят за спиной?

Перестань. Я не хочу этого слышать.

— Говорят: «У неё преимущества, потому что она русалка», «Ей легко жить, потому что она родилась русалкой». Хотя никаких преимуществ я никогда не получала… А потом это незаметно превращается в: «Она хорошо учится, потому что русалка», «Она обязана быть доброй, потому что русалка», «Ей положено терпеть неприятные вещи, потому что она русалка», «Её можно задевать — ничего страшного». И в итоге я становлюсь мишенью, по которой можно бить. С тех самых пор, как я узнала, что у меня такое тело, всё всегда было именно так. Всегда. Со всеми.

— Эй, Майхама…

Я невольно перебил её, но следующих слов так и не нашёл.

«Тебе, наверное, было тяжело все эти годы. Таких людей не так много, так что просто не обращай внимания. Не все относятся к тебе плохо».

Наверное, Майхама слишком ясно увидела, как во мне поднимается и тут же гаснет это поверхностное утешение. И поэтому равнодушно сказала:

— Всё в порядке. Я понимаю.

— Ты ведь хочешь сказать: «Если зацикливаться на таком, этому не будет конца», верно? И да, это правда. Но если подумать, сколько ещё это продлится… до тех пор, пока я остаюсь мифдентом. Ещё лет десять? Пятнадцать? Это ведь немало, да? Поэтому я решила изменить сам способ мышления.

— …Забота о душевном здоровье?

— Именно. Знаешь, почему я всегда могу улыбаться и держаться бодро? Потому что в глубине души я стараюсь смотреть на всех этих людей свысока. Думаю: «Какие же они все идиоты», «Как легко их обмануть».

— И так родилась [Тянка-Мусорное-Лицемерие].

— Верный ответ. Хотя поначалу я просто жаловалась… Но, можно сказать, неожиданно удачно вышло. Стоило мне чуть-чуть приоткрыться — и на это тут же клюнула толпа простоватых мужчин. Честно говоря, я и сама удивилась.

— Тебе нравилось, что тебя так носят на руках?

— Очень. В реальной жизни я ведь себе такого позволить не могу.

Высмеивая так весь мир, она сумела сохранить собственное душевное равновесие.

— Я и сама прекрасно понимаю, насколько это отвратительно. И если в конце концов сама же из-за этого и погибну, то приму это как заслуженную расплату. Так что… если вы просто оставите меня в покое и позволите мне самой с этим жить, этого будет достаточно.

С этими словами Майхама закончила — и на её лице появилась улыбка, на этот раз уже совсем не натянутая. В целом я понял, в чём дело.

Сисихара, явно чувствуя себя не в своей тарелке, уставилась в пустой стакан, а мне почему-то вдруг захотелось посмотреть на небо. Я перевёл взгляд к окну — но, увы, оно было затянуто тучами.

— Такидзава, извини.

Пусть это и противоречило твоей просьбе, но сейчас я всерьёз думал о том, чтобы просто принять её выбор.

У меня не было слов для человека, который вовсе не ищет спасения, — для человека вроде неё, который с размаху несётся навстречу собственной гибели. В этом и заключалась фундаментальная разница между мной и такими людьми, как Сисихара или Хиками-сэнсэй.

— Похоже, ты всё понял.

Майхама глубоко выдохнула, словно объявляя о своей победе.

— Ах, если бы я родилась обычной девушкой… наверное, жила бы куда проще.

Было ли это победным криком или последним оскорблением, которое она бросала миру, — вряд ли в этих словах уже оставался какой-то особый смысл.

— Обычной, значит.

Сам не заметив как, я усмехнулся. Да что вообще такое — «обычная девушка»?

С моей точки зрения, Майхама уже и так красивая и добрая старшеклассница. Сисихара — тоже вполне обычная, просто местами слегка шероховатая. Саку-сэмпай, наверное… нет, это уже не то. Она слишком выбивается из любых рамок. Я вообще не уверен, что её ещё можно считать просто «обычной школьницей».

Я закрыл глаза, погружённый в мысли, которые с трудом тянули на размышления, но—

— Хочешь, я угадаю, о чём ты думаешь, Комори-кун?

Её голос вернул меня к реальности. Я-то уже решил, что Майхама давно ушла из кафе, но она по-прежнему сидела напротив. В её чашке café au lait всё ещё оставалась половина, хотя допивать её она, кажется, вовсе не собиралась.

— Ты ведь сейчас думал о Саку-сэмпай, да?

В её глазах светилась уверенность человека, который объявляет: теперь допрашивать будет уже он.

— Откуда ты знаешь?

— Да это же видно невооружённым глазом. Ты всегда такой. Что ни откроешь рот — всё «Саку-сэмпай то», «Саку-сэмпай это». Ты хоть понимаешь, насколько это бросается в глаза?

— Я не так уж часто о ней говорю…

Но договорить своё оправдание я не смог — и сам не понял почему.

Её взгляд, в котором чувствовались и упрёк, и раздражение, вонзился в меня. Причины я не понимал. Только и мог предположить, что всё опять как-то связано с этим человеком — с Саку-сэмпай.

— Не всем же дано быть такими сильными, как она.

Голос Майхамы звучал натянуто — в нём было больше холода, чем жара.

— О чём ты вообще?

— Ты же сейчас подумал: «Саку-сэмпай не стала бы так мяться», верно? Что она не стала бы изображать из себя смелую только в интернете.

— Послушай, мне кажется, ты всё неправильно понимаешь, Майхама—

— Она ведь удивительная, да? Суккуба, особенная, не такая, как все. Она будто нарочно себя так и подаёт. И раз уж при этом она ещё и красива — почти как модель, — то и всеобщие восторги принимает как нечто само собой разумеющееся. Она построила всю себя вокруг «смотрите на меня». Как это вообще возможно?

— …

— Какая несправедливость. Жульничество. Обычные люди ведь должны жить тихо и скромно…

Она говорила и говорила, но, если свести всё к сути, получалось одно: она завидовала самому существованию Саку-сэмпай, тому, как та живёт. Мне оставалось лишь покачать головой — даже не кому-то конкретно, а просто так. Не только Майхама. Никто этого по-настоящему не понимал.

— Опять у тебя это лицо. Будто хочешь сказать: «Да ты вообще ничего не понимаешь».

И всё-таки кусала она не отсутствующего здесь человека, а меня. В каком-то смысле даже мудрое решение. Лучше уж меня, чем того, кто не может сейчас защититься.

— Ты, похоже, давно это в себе носила, да?

— Да. Мне казалось это даже забавным: самый обычный парень, а его зовут летучей мышью, потому что он вечно ошивается рядом с такой знаменитостью, как Саку-сэмпай. Будто от одного того, что ты рядом с ней, ты сам становишься кем-то особенным. Будто только ты один её по-настоящему понимаешь. Будто можешь самодовольно смотреть на других сверху вниз. И с мифдентами у тебя то же самое — просто хочется блеснуть своими знаниями.

— Послушай, Аой-тян—

В этот момент девушка рядом с нами резко поднялась, так что стол чуть дрогнул.

— Ко-мори-кун ведь—

Я уже понял, что Сисихара собирается вступиться за меня, и потому поднял правую руку, останавливая её.

Пусть говорит. Всё в порядке.

— Мне это всегда было отвратительно. Я терпеть не могу таких людей, как Комори-кун, которые устраиваются в самом безопасном месте и только там снимают сливки. Так что… давай больше не будем видеться.

Она не уточнила, что именно имеет в виду, но, скорее всего, просто хотела сказать: больше не контактировать. Немного грустно, конечно, но если я ей настолько неприятен, то тут уже ничего не поделаешь.

И всё же — я ведь правда всегда относился к ней с симпатией.

— Тогда последнее.

И потому я решил проявить к ней эту последнюю доброту.

В тот миг, когда я так сказал себе в сердце, что-то во мне уже начало ломаться.

— Ты сама себе противоречишь и даже не замечаешь этого.

— А?

Но инстинкт уже подавил разум.

— Если бы ты и правда от всего сердца смотрела на других свысока, то не радовалась бы тому, что тебя хвалят те самые простачки, которых ты считаешь идиотами. Ты делаешь вид, что презираешь их, но в глубине души отчаянно жаждешь их одобрения.

Как вообще называется состояние, когда чувства захлёстывают и сметают всё остальное?

— Тебя на самом деле мучает не то, что ты русалка. Тебя мучает то, что мир не принимает тебя как русалку. Ты хочешь, чтобы тебя поняли. Чтобы приняли. И пока ты продолжаешь бежать от этой правды…

К этому моменту я уже знал ответ. И в то же время где-то внутри отчаянно орал, что не хочу его понимать.

— …ты никогда не будешь счастлива. Даже когда перестанешь быть мифдентом. Даже когда рядом не останется никого, кто вообще помнил бы, что ты им была. От себя самой ты всё равно не убежишь.

Я и сам не заметил, как выплеснул всё это наружу. Но даже после этого горечь никуда не делась.

Воздух словно мгновенно заледенел. У Сисихары задрожали глаза — как у перепуганного зверька. Майхама застыла на месте, смертельно побледнев. Наверное, ни одна из них не ожидала, что я вообще способен настолько разозлиться. Если честно, я и сам не ожидал. Полуосознанный срыв, почти случайность. Но раз уж я кого-то ранил, значит, должен был принять и последствия.

Я уже был к ним готов.

— Но… тебе этого не понять.