Чердак

Цзи Минхуань тихо сидел на стуле, неподвижно глядя на изоляционную дверь в темноте. Через некоторое время он закрыл глаза и, понурив плечи, казалось, задремал на стуле.

‘Давно я её не видел…’ — подумал он.

Возможно, это были самые долгие пять минут в жизни Цзи Минхуаня.

Было такое чувство, будто в его голове тикают часы. Секундная стрелка медленно двигалась по кругу, и он с нетерпением ждал окончания этих бессмысленных пяти минут.

Но часовая стрелка быстро двигалась назад, возвращая его к воспоминаниям о временах, когда он ещё был в приюте.

Когда Цзи Минхуань и Кун Юлин впервые встретились, ему было всего девять лет.

Это было утром, три года назад.

Цзи Минхуань узнал от медсестры, что в приюте появился новый ребёнок. Говорили, что это девочка-метис, до ужаса бледная, к тому же глухонемая. Из-за неё медсестра заставила всех детей заранее учить язык жестов. Некоторым детям это не понравилось, и они во всём обвинили её. С самого начала её невзлюбили.

Она любила носить помятое белое льняное платье и всегда держала в руках альбом для рисования, в котором был зажат карандаш.

Когда она впервые вошла в класс, дети замерли от её вида, и в классе воцарилась тишина. Она была болезненно-бледной, даже её волосы и ресницы были белыми. Она была не похожа ни на кого из тех, кого они видели.

Окно в классе было открыто. Она опустила глаза под лучами солнца, казалось, не в силах их открыть, ведь у альбиносов глаза очень чувствительны к свету.

Тогда она с закрытыми глазами вышла к доске и чуть не упала. Под общий смех она поднялась и в одиночестве начала что-то писать в своём альбоме.

Затем, под удивлёнными взглядами, она повернула альбом лицевой стороной к классу. Дети присмотрелись и увидели на нём три немного кривых иероглифа, написанных карандашом:

— Кун Юлин.

Это было её имя.

Она всё ещё стояла с закрытыми от света глазами, но старалась поднять голову как можно выше. Учитель так и не задёрнул шторы, а лишь смеялся вместе с детьми.

Она была глухонемой и не слышала этих обидных смешков. Приоткрыв веки под лучами солнца, она увидела их улыбающиеся лица и подумала, что она всем очень нравится.

И хотя она не очень любила и не очень умела улыбаться, она всё же слегка приподняла уголки губ.

Выдавила из себя улыбку.

В тот день Цзи Минхуань, сидевший в углу класса, замер. Девочка одиноко улыбалась в лучах солнца, и её белоснежные волосы легко колыхались на ветру. Он не смеялся и ничего не говорил, а просто тихо смотрел на неё.

Цзи Минхуань также знал, что она могла бы попросить учителя написать её имя на доске, ей не нужно было так поступать.

Позже Цзи Минхуань спросил её, почему она так сделала. Она написала в своём альбоме, что ей не нравится, когда из-за неё одной другие учат язык жестов, это заставляет её чувствовать себя обузой.

Она была очень рассудительным ребёнком и не любила доставлять хлопот другим.

Но даже так дети часто её обижали. Они знали, что медсестра заставила их учить язык жестов только для того, чтобы они меньше хулиганили в классе и были чем-то заняты.

Но никто не смел перечить медсестре, поэтому они отыгрывались на беловолосой девочке. Кто-то говорил, что она монстр, от которого отказалась даже мать, что её бросили, потому что она слишком уродлива. Кто-то говорил, что она ребёнок иностранца, который поиграл с её матерью и бросил их.

А кто-то говорил, что она дьявол, ведь у дьявола красные глаза. Они не знали, что это из-за недостатка пигмента её радужка была полупрозрачной, и поэтому её зрачки казались красными.

Однажды дети зажали её в классе. Она не слышала, что они говорят, и писала в своём альбоме, но никто не обращал на неё внимания. Дети знали, что она не слышит, и, используя выученные в компьютерном классе ругательства на языке жестов, показывали ей непристойные жесты. Кто-то даже светил ей в глаза фонариком.

Она растерянно стояла на месте, и её альбом почти выпал из рук.

В нём было написано наполовину: «Вы хотите со мной поиграть?»

В тот момент Цзи Минхуань, сидевший в углу класса, внезапно встал, схватил её за руку и убежал.

Они бежали очень быстро, словно летели на ветру. Дети гнались за ними, но так и не догнали. В итоге они спрятались на чердаке над библиотекой. Никто из детей в приюте не смел туда ходить, потому что директор наказывал там провинившихся, и они боялись, что медсестра их там запрёт, поэтому никто за ними не погнался.

На тихом чердаке тикали только настенные часы. Цзи Минхуань, взобравшись по горе старых книг на книжную полку, а затем с неё прыгнув к мансардному окну, вылез на крышу и, обернувшись, протянул ей руку.

Девочка подняла на него глаза. Хотя в тот день солнце светило очень ярко, и свет, падавший из окна, заставлял её щуриться, она, дрожа ресницами, широко раскрыла глаза и серьёзно смотрела на улыбку мальчика на крыше и на его протянутую руку.

Немного поколебавшись, она… побежала.

Это был первый раз, когда Цзи Минхуань видел, как она бежит.

Она бежала очень быстро, её стройные ножки мелькали, и её фигура была такой лёгкой, словно белая лань, переходящая реку вброд. Взобравшись на две-три всё более высокие книжные полки, она в лучах солнца прыгнула к окну.

Цзи Минхуань поймал её за руку и втащил на крышу.

В тот вечер двое детей сидели плечом к плечу на крыше, залитой лучами заходящего солнца, и смотрели, как солнце медленно опускается за горизонт. Цзи Минхуань много читал и знал, что глаза альбиносов боятся света, поэтому он взял книгу, которую случайно подобрал на чердаке, и осторожно положил ей на голову.

В тени книги она открыла глаза и тихо разглядывала этого обычно молчаливого человека.

«Кун Юлин, у тебя очень красивое имя», — мальчик самовольно взял её альбом и написал в нём карандашом.

«Я тебе не противна? Я не могу говорить и не слышу», — написала беловолосая девочка в альбоме. — «И я… очень уродливая».

На её голове всё ещё лежала книга, защищавшая от света, и она походила на маленькую лягушку, прячущуюся под листом лотоса.

Цзи Минхуань взял у неё альбом и карандаш, написал что-то и вернул ей.

В альбоме было написано несколько ровных иероглифов: «Ты совсем не уродливая».

Кун Юлин опустила глаза, посмотрела, а затем написала в альбоме: «Но… я всем очень не нравлюсь».

Немного подумав, она продолжила писать и повернула альбом к Цзи Минхуаню:

«Это потому что я инвалид?»

Цзи Минхуань, посмотрев на эту строчку, надолго замер.

Он взял у девочки альбом и написал в нём, а затем торопливо повернул страницу к ней: «Ты инвалид, а я тогда псих!»

Написав это, он хитро, как щенок, моргнул.

«Я тебе скажу, я часто вижу странные вещи. Иногда я вижу, как участвую во Второй мировой войне, и солдаты вокруг что-то кричат мне. Иногда я вижу, как играю на скрипке на улицах Парижа, и все мне аплодируют. А иногда я вижу… как я уничтожаю мир! Мне снилось, что я сижу на Луне и смотрю на пустую Землю, протягиваю правую руку, и чёрные ленты, как гигантские змеи, обвивают всю планету, а потом…»

Кун Юлин замерла и написала в альбоме: «А потом?»

«А потом я её проглотил!» — он хмыкнул и с серьёзным видом написал в альбоме.

«Ты такой крутой».

«Правда, правда?» — написал Цзи Минхуань, и в его кривых иероглифах, казалось, сквозила необъяснимая гордость.

В тот год Кун Юлин было восемь лет, а Цзи Минхуань был на год старше, ему было девять. Двое детей сидели на крыше и смотрели на далёкое багряное небо, а над их головами пролетали инверсионные следы самолётов.

Заходящее солнце опустилось за горизонт, унеся с собой последний отблеск света. В кромешной тьме Цзи Минхуань опёрся руками о черепицу крыши и поднял голову к ночному небу.

Сверху упал первый лунный луч, и он беззвучно, одними губами, произнёс:

«Мы все одинаковые, мы все странные… ты не одна».