Никтизация

Глава 6: Никтизация

Осень превратилась в зиму.

Я не люблю зиму. Холод забирается под кожу, застывает в костях, делает кровь густой и ленивой. Мою кровь. Ту, что внутри. Ту, которой я управляю. Зимой это сложнее — она не хочет подчиняться, она хочет спать, как медведь в берлоге. Приходится тратить больше сил. Больше еды. Больше тепла. А тепла у меня мало. Я живу в подвале старого дома. Здесь пахнет плесенью и крысиным пометом, но здесь есть труба отопления. Толстая, горячая, она проходит через весь подвал, и если прижаться к ней спиной, можно почти не чувствовать холода. Почти. Сегодня особенно холодно. За стенами воет ветер, бросает в щели снежную пыль. Я сижу у трубы, обхватив колени руками, и смотрю в темноту. У меня есть свечка. Маленькая, старая, я нашел ее в мусорке месяц назад. Но я не жгу ее попусту — только когда нужно увидеть что-то важное. Или когда страх становится слишком сильным. Страх приходит по ночам. Не страх замерзнуть или умереть с голоду. Другой страх. Тот, что живет глубоко внутри, под ребрами, рядом с сердцем. Страх, что однажды я открою глаза и увижу над собой белый потолок. Я зажигаю свечу. Пламя маленькое, дрожащее, но оно разгоняет тьму. Я смотрю на огонь и вспоминаю, чему учила Саэко. Она говорила, что огонь — это та же кровь. Только быстрее. Горячее. Непредсказуемее. Она хотела, чтобы я научился управлять и им, но у нее ничего не вышло. Огонь не подчиняется. Огонь сжигает. Как я. Я гашу свечу. Беречь надо. Снаружи воет ветер. Где-то далеко лают собаки. Еще дальше — гул воздушного патруля. Инзирез ищет кого-то. Может, меня. Может, другого беглеца. Может, просто проверяет квартал. Я закрываю глаза и слушаю свою кровь. Она течет медленно, сонно, но слушается. Всегда слушается. Это единственное, что у меня осталось. Иногда я думаю о Кадзи. Он помог мне сбежать. Рисковал всем — работой, жизнью, возможно, жизнью дочери, которую нашел. Я не знаю, что с ним стало. Надеюсь, его не нашли. Надеюсь, он успел уйти. Надежда — глупая штука. Саэко говорила, что надежда мешает работать. Что инструменты не надеются, они делают. Но я не инструмент. Я человек. Пусть сломанный, пусть грязный, пусть спящий в подвалах и убивающий по ночам. Человек. Я засыпаю под вой ветра и гул патрулей. И в этот раз мне ничего не снится.

Утром я иду на охоту. Вчера я выследил одного. Он работает в административном корпусе на окраине — я видел, как он заходит утром и выходит вечером. Ходит всегда один, всегда одним маршрутом. Уверен в себе. Слишком уверен. Таких убивать легко. Я жду в подворотне. На мне старая куртка, которую я нашел в помойке, драные штаны, шапка с чужой головы. Я сливаюсь со стеной, с грязью, с этим городом. Меня не замечают. Я никто. Он появляется ровно в шесть. Темнеет рано, фонари горят тускло, мороз щиплет щеки. Он идет быстро, прячет лицо в воротник, не смотрит по сторонам. Я выхожу из тени.

— Добрый вечер, — говорю тихо.

Он вздрагивает, оборачивается. Видит меня — подростка в рванье, тощего, грязного. Расслабляется.

— Пошел отсюда, — бросает он и хочет пройти мимо.

Я не двигаюсь.

— Вы работаете в административном корпусе, — говорю. — Третий этаж, кабинет 312. У вас под курткой свинцовая пластина. Вы носите ее уже два года, с тех пор как сбежал образец 707.

Он замирает. Глаза расширяются.

— Ты...

— Я, — киваю. — Здравствуйте.

Кровь выходит из моей ладони тонкой струйкой. Он видит это, открывает рот, чтобы закричать, но поздно.

Красная нить входит в ноздрю, и крик превращается в хрип. Я смотрю, как он оседает на снег. Снег вокруг становится красным, теплым, тает. Убираю нить обратно в руку. Рана на ладони затягивается за секунду. Стою, смотрю на тело. Потом на свои руки. Чистые. Ни капли крови. Так учила Саэко. Чистая работа. Инструмент не пачкается. Я разворачиваюсь и ухожу в темноту. Надо найти новое место. Полиция придет, будут вопросы, будут искать свидетелей. Мне нельзя светиться. Я иду и думаю о том, что сегодня пятнадцатый. Пятнадцатый за этот месяц. Неплохо. Ночью мне снится Кадзи. Он сидит рядом со мной в подвале, прислонившись спиной к горячей трубе. Молчит. Смотрит на огонек свечи, который я все-таки зажег.

— Ты изменился, — говорит он наконец.

Я молчу.

— Злее стал. Холоднее.

— Ты сам говорил: злость — это топливо.

— Говорил, — он вздыхает. — Но я не говорил, что она должна сжигать все внутри.

— А что еще остается?

Кадзи поворачивается ко мне. В свете свечи его лицо кажется старым, усталым, очень грустным.

— Жить, Сакуми. Просто жить. Не убивать, не мстить, не гореть. Жить.

— Я не умею, — шепчу я.

— Знаю, — он кладет руку мне на плечо. Она теплая, почти горячая. — Поэтому я здесь. Чтобы ты не забыл, как это бывает.

Я просыпаюсь. Свеча догорела. В подвале темно, только труба светится тусклым оранжевым. Кадзи нет. И не было. Я тру лицо руками. Ладони сухие, чистые. Но внутри — там, глубоко — что-то шевелится. Что-то, что я не чувствовал давно. Тепло. Не от трубы. Другое. Я не знаю, как это назвать. Может, Кадзи прав. Может, надежда. Я встаю, отряхиваюсь и выхожу на улицу. Там уже светает, небо на востоке розовеет, мороз пощипывает щеки. Сегодня я не пойду на охоту. Сегодня я просто буду жить. Посмотрим, что из этого выйдет.