Кровь

Пролог: Кровь

Говорят, что дар — это благословение. Так говорят те, кто никогда не видел, как благословение вырывают из рук вместе с мясом и сухожилиями.

Мне было девять, когда я впервые убил. Я не помню лица того человека. Помню только белый халат, забрызганный красным, и удивление в его глазах, когда тонкая, алая нить, вырвавшаяся из моей ладони, перерезала ему горло быстрее и чище, чем любая бритва. Он захрипел, схватился за шею, и кровь хлынула между его пальцев, смешиваясь с моей собственной, всё ещё сочащейся из пореза.

Я не хотел его убивать. Я просто испугался. И в этом мире, после Падения, страх всегда был самым честным чувством. Мир, который помнят взрослые, умер не в огне и не во взрывах. Он просто истек кровью.

Никто толком не знает, когда именно всё началось. Сначала магия была просто слухом, диковинкой, фокусом для телевидения. Потом она стала оружием. А потом появились они — те, кто назвал себя Инзирез.

Они не были правительством. Они не были армией. Они были идеей, облеченной в плоть, и идея эта заключалась в абсолютной власти. Они подмяли под себя шесть крупнейших организаций мира, превратив их в свои щупальца. Одни отвечали за информацию и слежку, другие — за подавление бунтов, третьи, самые страшные, — за «научный прогресс». Прошло всего пять лет, и шестьдесят процентов суши уже принадлежали им.

Остатки человечества, те, кому не повезло родиться с искрой в крови или кто просто оказался не нужен новым хозяевам, сбились в Убежища. Бункеры, бетонные норы, спрятанные глубоко под землей, где жизнь текла по принципу «не высовывайся». Воздух там пахнет потом, страхом и переработанной водой. Солнце — это лампы дневного света. Свобода — это миф, которым убаюкивают детей.

Но даже в норах нашлись те, кто отказался слепнуть. «Магические уборщики мусора» — так они назвали себя с презрением, которое враги бросили им в лицо. Они были слабее, разрозненнее, но они знали то, что Инзирез отказывались признавать: любой мусор однажды может вспыхнуть и сжечь дотла дом, который на нем построили.

Я ничего этого не знал, когда мне было девять. Моим миром была наша маленькая квартира на окраине города, который еще держался. Моим миром был запах маминых волос, когда она обнимала меня перед сном, и низкий смех отца, когда я пытался помогать ему чинить старый пылесос. Мой дар тогда был просто секретом. Игрой. Я мог заставить каплю воды на столе кружиться в танце. Я мог толкнуть легкий ветерок к маминому лицу, когда ей было жарко. Я не знал, что это кровь. Я думал, это просто... я.

В ту ночь я проснулся от гула. Не от звука, а от вибрации, от которой заныли зубы и зашевелились волосы на затылке. Отец уже был на ногах. Он стоял у окна, и в свете уличного фонаря я увидел, как побелели его костяшки пальцев, сжимающих штору.

— Пап? Что это?

— Тихо, — его голос был чужим, скрежещущим. — Иди к маме.

Я выглянул из-за его локтя. Небо, всегда серое от смога и туч, сейчас... горело. Сквозь разрывы облаков пробивался неестественный, золотисто-белый свет, и в этом свете, высоко-высоко, парил город.

Это было не метафорическое «парящее убежище». Это был настоящий кусок земли, перевернутый вверх дном, с домами, свисающими сталактитами, с площадями, уходящими в зенит. От него к земле тянулись тонкие, как паутина, нити света, и по этим нитям, словно капли дождя, скользили вниз фигуры.

— Инзирез, — выдохнул отец.

Мама выбежала в гостиную, прижимая меня к себе. Она дрожала. Я чувствовал, как колотится ее сердце.

— Они здесь. Они пришли за одаренными.

Я не понимал. Какими одаренными?

Первая фигура в белом, упавшая на газон перед нашим домом, даже не согнула колени при приземлении. Она просто вошла в землю, как нож входит в масло, и выпрямилась. За ней последовали другие.

— У нас в квартале зарегистрирован всплеск, — механический голос разнесся по улице. — Цель — квартира 47. Жильцы: Ариёта Такеши, Ариёта Юки, Ариёта Сакуми. Уровень угрозы: минимальный. Приказ: изъятие.

— Бегите, — отец рванул к двери, выставив перед собой руки. С его ладоней сорвались искры, слабые, жалкие. Я даже не знал, что у него есть дар. — Сакуми, за маму! Быстро!

Мама схватила меня за руку, потащила к окну на кухне, выходящему в темный переулок. Я оглянулся.

Они вошли. Не через дверь — через стену. Белые фигуры, словно сотканные из того самого небесного света, просто прошли сквозь бетон. Отец бросился на них. Один из визитеров даже не повернул головы. Он просто щелкнул пальцами, и отца отбросило к стене с такой силой, что штукатурка треснула, а сам он сполз на пол безжизненной куклой.

— Такеши! — крик мамы разорвал тишину.

Второй визитер повернулся к нам. Под капюшоном я не увидел лица — лишь белую гладкую маску с прорезями для глаз, за которыми клубилась тьма.

— Объекты мать и ребенок. Фиксация.

Мама заслонила меня собой. Она не была магом. Она была просто женщиной, защищающей своего сына.

— Не трогайте его! Пожалуйста! Заберите меня, делайте что хотите, только не тро...

Она не договорила.

Свет, вырвавшийся из руки фигуры, был ослепительным. Я зажмурился, а когда открыл глаза, мама стояла неподвижно. Ее глаза были открыты, но в них не было жизни. Она просто стояла, как восковая фигура, а потом начала медленно оседать на пол. Из ее уголка рта потекла тонкая струйка крови.

Я закричал. Я кричал так громко, как только мог, но звук утонул в вакууме, который создали вокруг меня пришельцы. Последнее, что я запомнил из той ночи — рука в белой перчатке, схватившая меня за шиворот, и удаляющийся, перевернутый силуэт нашего дома, который становился все меньше и меньше, пока мы поднимались в небо, к этому парящему городу-утюгу.

Очнулся я на холодном металлическом столе. Надо мной светили яркие лампы, слепя глаза. Вокруг были люди в белых халатах, но они не походили на докторов из поликлиники. Их глаза были пустыми, как у рыбы на прилавке, а движения — резкими, экономичными.

— Образец 707, — произнес чей-то голос. — Возраст девять лет. Предполагаемый дар: не идентифицирован. Зарегистрирован слабый выброс энергии в момент захвата. Начать базовые тесты.

Меня пристегнули. Я звал маму, папу. Мне никто не ответил.

— Для активации латентного дара требуется стресс-фактор, — сказал один ученый другому, поправляя очки. — Начнем с малого.

Он взял мою руку, зажал мой указательный палец в маленький станок и нажал кнопку.

Боль была чудовищной. Я закричал и дернулся, но ремни держали крепко. Игла впилась в подушечку пальца, и на белом металле стола выступила капля моей крови.

И в этот момент кровь зашевелилась.

Она не просто лежала каплей. Она пульсировала, она дышала. А потом, тонкая, как волос, нить потянулась от нее к скальпелю, лежащему на соседнем столике. Она коснулась лезвия, обвилась вокруг него и приподняла.

Ученый с очками замер. В его пустых глазах впервые загорелся интерес — холодный, коллекционный интерес.

— Феноменально, — прошептал он. — Управление кровью. Не своей — любой. Реологический контроль жидкой среды. Инзирез будут довольны. Продолжить тесты. Увеличить нагрузку.

Они мучили меня часами. Днями. Неделями. Я потерял счет времени. Они резали меня, жгли, топили, чтобы заставить мою кровь выплеснуться наружу, чтобы я научился ею управлять. Они тыкали в меня иглами, заставляя останавливать кровотечение. Они давали мне чужую кровь в пробирках и приказывали превратить ее в лезвия.

Я плакал, кричал, умолял. Но в этом белом аду, пропахшем антисептиком и страхом, не было места жалости. Были только эксперименты. Инзирез нужны были солдаты. Им нужны были инструменты. Им нужен был я.

В тот день, когда я убил впервые, они зашли слишком далеко. Ученый в белом халате, тот самый, с очками, решил проверить предел моей концентрации. Он вошел в камеру, держа в руках маленький ампул с ярко-алой жидкостью.

— Сегодня, Сакуми, мы попробуем кое-что новое, — его голос был ровным, лекционным. — Это кровь, взятая у одного из наших сотрудников. Твоя задача — заставить ее впитаться в твою собственную кожу. Создать симбиоз. Мне нужна реакция отторжения.

Он подошел ближе. Слишком близко. В его глазах не было ни капли страха перед девятилетним мальчиком, прикованным к столу. Я был для него просто подопытным кроликом. Он разбил ампулу о край стола, и капли чужой крови брызнули мне на щеку. Я почувствовал жжение. А потом я почувствовал его. Моя кровь, та, что уже вытекла из порезов на моих руках и засохла коркой на столе, вдруг отозвалась. Не на команду — на мою боль, на мою ярость, на мой животный ужас, который вдруг превратился в ледяное спокойствие.

Кровь на столе задрожала. Не моя, не его — моя, ставшая частью меня. Тонкий, как бритва, ручеек сорвался с металла и взвился в воздух. Ученый открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Красная нить полоснула его по горлу с такой легкостью, с какой я когда-то резал бумагу. Он захрипел, повалился на меня, заливая все вокруг. Дверь камеры распахнулась, вбежала охрана. Но я уже не был прежним Сакуми. Я смотрел на свои руки, залитые чужой кровью, и чувствовал, как внутри меня разрастается что-то темное, холодное и очень, очень большое. Я убил человека. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что мне это понравилось. Алый цвет залил мне глаза, и где-то далеко внизу, в руинах старого мира, «Магические уборщики мусора» в очередной раз пересчитывали свои потери, не подозревая, что наверху, в небесной клетке, для них зреет самое опасное оружие. Оружие, которое умеет плакать кровью.