Утилизация

Глава 5: Утилизация

Пять лет. Пять лет белого потолка, игл и мышей. Пять лет голоса Саэко, которая учила меня быть инструментом. Пять лет усталых глаз Кадзи, который смотрел на меня так, будто видел призрак своей дочери. Я перестал считать дни после первого года. Перестал плакать после второго. Перестал разговаривать после третьего — голос вернулся, но говорить было не с кем и не о чем. Кадзи приходил реже — его перевели в другое крыло. Саэко приходила ровно столько, сколько нужно, чтобы проверить результаты и дать новые задания. Мыши кончились быстро. Потом были крысы. Потом кролики. Потом собаки — худые, бездомные, которых ловили где-то внизу, в Убежищах, и привозили сюда, в небо. Я научился не смотреть им в глаза. Научился делать свою работу быстро и чисто. Кролики кричали громче собак. Странно, да? Маленькие, пушистые, а кричали так, что стены дрожали. Я затыкал уши подушкой, но крик все равно проникал внутрь, сверлил мозг, оседал где-то под ребрами холодным комком. Потом принесли человека. Я не знал, кто он. Мужчина лет тридцати, в рваной одежде, с затравленным взглядом. Его привязали к стулу напротив моей камеры и сказали: «Учись». Я учился. Три дня. На третий день он перестал кричать и только смотрел на меня пустыми глазами. Такими же пустыми, как у Саэко. Я смотрел в ответ и чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Или наоборот — рождается. На четвертый день его унесли. Принесли нового. Я перестал считать и их.

К четырнадцати годам я был идеальным инструментом. Саэко гордилась — насколько вообще может гордиться женщина со стеклянными глазами. Я мог остановить сердце человеку за три секунды, просто глядя на него. Мог заставить кровь вскипеть в жилах. Мог вытянуть ее через поры тонкими нитями и сплести из них веревку, удавку, лезвие. Я мог все. Кроме одного — сбежать. Выхода не было. Я искал пять лет. Каждую трещину в стене, каждого человека, который задерживал взгляд чуть дольше положенного, каждый звук за дверью, который отличался от обычного гула вентиляции. Ничего. Камера без окон. Дверь, которая открывалась только снаружи. Коридоры, кишащие камерами и людьми в белых халатах, у которых даже пульс был ровным, как у машин. Иногда я пытался прощупать их кровь на расстоянии — вдруг получится подчинить, заставить открыть дверь? Но Саэко предусмотрела это. Каждый сотрудник носил под халатом тонкую свинцовую пластину на груди — не от пуль, от меня. Свинец глушил мою связь с их кровью. Я пробовал — бесполезно. Я был в ловушке. Идеальной, герметичной, как банка с пауком. Кадзи пришел ко мне за неделю до побега. Я не видел его почти два года — он сильно постарел, сгорбился, под глазами залегли черные тени.

— Сакуми, — сказал он тихо, оглядываясь на дверь. — Ты помнишь, я рассказывал тебе о дочери?

Я кивнул.

— Я нашел ее, — его голос дрогнул. — Она жива. Она в Убежище-7, внизу. Ее не убили, просто... просто выкинули. Считали непригодной.

Я молчал. За пять лет я научился ждать. Слова — это просто ветер. Важны действия.

— Я помогу тебе, — выдохнул Кадзи. — Там, снаружи, есть люди. Они называют себя «Магическими уборщиками мусора». Они ищут таких, как ты. Тех, кого Инзирез сломал, но не добил. Тех, кто может стать оружием против них.

— Почему? — спросил я. Голос звучал хрипло — за два года я почти не пользовался им.

— Потому что я хочу, чтобы моя дочь жила в мире, где не боятся, что за дверью придут белые люди, — Кадзи сжал кулаки. — Потому что я устал смотреть, как дети учатся убивать. Потому что... — он замолчал, сглотнул. — Потому что ты мне как сын стал, Сакуми. За эти годы. Я не хочу, чтобы ты кончил, как те, кого ты...

Он не договорил. Я понял.

— Что нужно делать?

Три дня мы готовились. Кадзи принес карту вентиляции, нацарапанную на клочке бумаги. Оказывается, прямо над моей камерой был старый воздуховод, который не использовался лет десять — со времен постройки этого крыла. Он вел в технический отсек, а оттуда — к мусоросжигательной шахте.

— Шахта ведет наружу? — спросил я.

— Нет, — Кадзи покачал головой. — Шахта ведет вниз, в перерабатывающий цех. Но если ты сможешь выбраться из цеха... дальше будет улица.

— Какая улица? Мы в небе.

Кадзи усмехнулся — впервые за пять лет.

— В небе, говоришь? Это город, Сакуми. Самый обычный город, просто поднятый вверх. Там есть улицы, дома, магазины. И люди. Много людей. Те, кто работает на Инзирез, и те, кто просто живет, не зная, что творится в лабораториях этажом ниже.

Я не верил. Целый город? Наверху? Все эти годы я думал, что кроме белых стен ничего нет.

— Ты выберешься, — Кадзи положил руку мне на плечо. — Ты сильнее, чем думаешь. И злее. Злость — это топливо, Сакуми. Не забывай об этом.

В ночь побега я не спал. Лежал на койке, смотрел в белый потолок и слушал, как гудит вентиляция. Кадзи должен был отключить камеры в коридоре ровно в три часа ночи. У него был доступ — он все еще числился старшим лаборантом. У него были ключи. У него была надежда. В три ноль-ноль дверь щелкнула. Я встал. Медленно, чтобы не шуметь. Подошел к двери, толкнул — открыто. В коридоре горел только аварийный свет. Красноватый, тусклый, он делал тени длинными и страшными. Я скользнул вдоль стены, считая повороты — Кадзи заставил выучить маршрут наизусть. Первый поворот. Второй. Третья дверь слева — техотсек. Я толкнул дверь. Внутри гудели машины, пахло маслом и горячим металлом. В углу, под самым потолком, чернело жерло воздуховода — квадратная дыра, закрытая ржавой решеткой. Я подпрыгнул, ухватился за край, подтянулся. Решетка держалась на двух болтах — я знал это, Кадзи сказал. Дернул. Болты поддались не сразу, пришлось позвать на помощь кровь — тонкие красные нити впились в ржавчину, расширили отверстия, вытолкнули металл. Решетка упала вниз с гулким стуком. Я замер. Прислушался. Тишина. Полез внутрь. Воздуховод был узким, тесным, пах пылью и смертью. Я полз на локтях, задыхаясь, чувствуя, как стены давят со всех сторон. В детстве я боялся замкнутых пространств. Мама говорила — клаустрофобия, это пройдет. Не прошло. Я просто научился не думать об этом. Сто двадцать метров. Кадзи сказал — сто двадцать метров до поворота, потом направо, потом еще пятьдесят до решетки цеха.

Я полз и считал про себя. Один, два, три... на двадцати сбился, начал заново. Пыль лезла в нос, в глаза, в рот. Я зажимал рот рукавом и полз дальше. Поворот. Направо. Еще пятьдесят. Решетка. Свет. Яркий, белый, такой же, как в моей камере. Я зажмурился, привыкая. Потом выглянул. Цех. Огромное помещение, заставленное машинами. Конвейеры, баки, трубы. Пахло гарью и химией. Внизу, метрах в десяти подо мной, ходили люди в защитных костюмах. Они сгружали какие-то ящики в огромную печь — мусоросжигатель. Я выбил решетку ногой и спрыгнул. Приземлился неудачно — подвернул ногу, упал, покатился по бетонному полу. Люди в костюмах обернулись.

— Эй! — крикнул один. — Ты кто?!

Я не ответил. Встал, прихрамывая, и побежал. Они бросились за мной, но я был быстрее. Четырнадцать лет, тощий, злой, бешеный — я летел между машин, как ветер, как та самая кровь, которой меня учили управлять. Выход. Дверь. Красная табличка — «Аварийный выход». Я врезался в дверь плечом, вылетел наружу и... Замер. Воздух. Настоящий воздух. Не рециркулированный, не спертый лабораторный, а живой, холодный, пахнущий чем-то, чего я не чувствовал пять лет. Свободой. Я стоял и смотрел вверх. Небо. Настоящее небо. Черное, в звездах, с огромной луной, которая висела так низко, что казалось — достань рукой. И под этим небом — город.

Дома. Улицы. Фонари. Люди.

Обычные люди, которые шли по своим делам, не глядя по сторонам. Кто-то спешил домой, кто-то стоял на остановке, кто-то курил у подъезда. Я сделал шаг. Потом другой. Потом побежал. Прочь от этого здания. Прочь от белых стен. Прочь от запаха антисептика и смерти. Я бежал, пока не кончились силы. Упал в каком-то переулке, между мусорных баков, и долго лежал, глядя в небо. Надо мной проплывали облака. Редкие, легкие, они закрывали луну и открывали снова. Я засмеялся. Впервые за пять лет. А потом заплакал. Потому что вспомнил маму. Папу. Нашу квартиру. Пятно на потолке, похожее на облако. Я был свободен. И совершенно один.

Первые недели я выживал как зверь. Спал в подвалах, на теплотрассах, в заброшенных машинах. Ел то, что находил в помойках — объедки, полусгнившие овощи, заплесневелый хлеб. Воровал, когда мог — мелкие магазинчики, где продавцы не смотрели на руки. Я быстро понял, что этот город — такая же тюрьма, только больше. Инзирез был везде. Их люди в штатском ходили по улицам, их камеры висели на каждом столбе, их воздушные патрули прочесывали небо каждую ночь.

Меня искали. Я знал это. Сбежавший образец 707 — такого не прощают.

Но я был мал, незаметен и очень зол. Я выследил первого через две недели. Он был один. Шел ночью по пустой улице, в наушниках, насвистывал какую-то дурацкую мелодию. Белый халат он сменил на обычную куртку, но я узнал походку. Эту ровную, механическую походку людей, которые привыкли, что им все подчиняется. Я убил его быстро. Кровь вошла в него через нос, залила легкие, и он захрипел, осел на асфальт, даже не поняв, что случилось. Я стоял над ним и смотрел, как его глаза стекленеют, становятся пустыми, как у Саэко. Мне не было жалко. Мне было хорошо. Впервые за пять лет.

Прошел год. Я убивал. Регулярно, методично, с удовольствием. Только сотрудников Инзирез — я не трогал обычных людей, даже тех, кто работал на них по найму. Только тех, кто носил под одеждой свинцовые пластины. Только тех, кто мог войти в белую дверь и не вздрогнуть. Я стал призраком. Меня боялись. Обо мне шептались. В Убежищах говорили, что появился кто-то, кто охотится на охотников. «Магические уборщики мусора» пытались найти меня, но я ускользал. Я не доверял никому. Я жил на улице. Бродяга, бомж, дикий зверь. Спал там, где спалось, ел то, что находил, и убивал, когда находил цель. Мне было четырнадцать. И я был счастлив. По-своему. По-звериному. По-кровавому. Иногда мне снилась мама. Она стояла в нашей кухне и резала хлеб тонкими ломтиками. А иногда мне снился Кадзи. Он сидел рядом на корточках и говорил: «Злость — это топливо, Сакуми. Не забывай». Я не забывал. Я горел. И этот пожар только начинался.