Игрушки

Глава 4: Игрушки

Сегодня Саэко принесла подарок. Я уже знал ее имя. Седая женщина со стеклянными глазами приходила редко, но каждый ее визит означал что-то новое. Обычно — новую боль.

— Сакуми, — она вошла без стука, что здесь было нормой. — У меня для тебя сюрприз.

Я сидел на койке, поджав ноги. За прошедшие недели — или месяцы? — я научился многому. Останавливать кровь. Двигать ею. Резать. Даже заставлять ее застывать в воздухе причудливыми фигурами — цветами, бабочками, облаками. Кадзи говорил, что у меня талант. Саэко говорила, что это бесполезная трата времени.

— Смотри, — она поставила на пол небольшую клетку.

Внутри сидела мышь. Белая, с красными глазами, дрожащая. Она тыкалась мордочкой в прутья, ища выход, и не находила.

— Ты научился работать со своей кровью, — Саэко присела на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. — Теперь научишься работать с чужой.

Я непонимающе посмотрел на нее.

— Это пока просто мышь, — она говорила спокойно, будто объясняла урок в школе. — Но принцип тот же. Кровь есть у всего живого. И она тоже может подчиняться. Если достаточно сильно захотеть.

Она открыла клетку, достала мышь и положила на пол передо мной. Мышь замерла, прижавшись к холодному полу всем телом.

— Попробуй почувствовать ее кровь, — велела Саэко. — Закрой глаза. Не думай о том, что это мышь. Думай о том, что внутри нее — красная жидкость. Такая же, как твоя. Только чужая.

Я закрыл глаза. Честно попытался почувствовать. Но ничего не выходило. Я слышал только, как мышь шуршит, пытаясь убежать. Чувствовал только холод пола под своими ногами.

— Не получается, — прошептал я.

— Открывай.

Я открыл глаза. Саэко смотрела на меня без разочарования — она вообще смотрела без всяких эмоций.

— Хорошо. Попробуем иначе.

Она достала из кармана маленькую иглу — такую же, какой Кадзи резал мне руку в первый раз.

— Помоги ей пораниться, — Саэко протянула иглу мне. — Тогда ее кровь станет ближе. Доступнее. Ты уже умеешь работать с кровью, которая вне тела. Это следующий шаг. Я взял иглу. Посмотрел на мышь. Она дрожала так сильно, что это было видно даже сквозь шерсть. Маленькие красные глаза смотрели на меня с ужасом.

— Я не могу, — сказал я.

— Можешь, — поправила Саэко. — Ты просто не хочешь. Но это не вопрос хотения. Это вопрос необходимости. Ты — инструмент. Инструменты не выбирают. Я сжал иглу в пальцах. Мышь пискнула — тихо, жалобно.

— Если ты не сделаешь этого с мышью, — продолжила Саэко все тем же ровным голосом, — завтра мы принесем сюда кошку. И послезавтра — собаку. И так до тех пор, пока ты не научишься или пока не кончатся животные. Выбор за тобой.

Я смотрел на мышь. Она смотрела на меня. И вдруг я вспомнил. У нас дома, когда я был маленький — совсем маленький, года три или четыре — мама завела хомячка. Рыжего, пушистого, смешного. Я назвал его Пушистик. Он бегал в колесе по ночам и грыз морковку. А потом он заболел и умер. Я плакал три дня. Мама обнимала меня и говорила, что все когда-нибудь уходят.

Мышь пискнула снова. Я протянул руку и быстро, чтобы не передумать, уколол ее иглой в бок. Мышь дернулась, запищала громче, и на белой шерсти выступила маленькая капля крови.

— Хорошо, — одобрила Саэко. — А теперь чувствуй.

Я закрыл глаза. И вдруг — почувствовал. Не так, как свою кровь. Свою я ощущал теплой, родной, частью себя. Эта была чужой, холодной, пульсирующей в другом ритме. Но она была. Она существовала. И она звала.

— Подчини, — приказала Саэко. — Останови.

Я сосредоточился. Представил, как тянусь к той маленькой капле, как обволакиваю ее своей волей. Остановись. Замри. Кровь замерла. Прямо на шерсти, не впитавшись, не растекшись — застыла круглой красной бусиной.

— А теперь заставь вернуться обратно.

Я нахмурился. Это было сложнее. Кровь вышла наружу, она больше не хотела быть частью мыши. Она хотела быть снаружи. Свободной.

Но я сильнее. Назад. Кровь дрогнула. Медленно, будто нехотя, она втянулась обратно в ранку. Мышь пискнула — то ли от боли, то ли от удивления.

— Открывай.

Я открыл глаза. На боку мыши не было ни капли крови. Только маленькая ранка, которая уже начала затягиваться.

Саэко кивнула. Впервые на ее лице появилось что-то похожее на удовлетворение.

— Неплохо, — сказала она. — Для первого раза. Завтра повторим. Следующая мышь будет здоровее. И задание сложнее.

Она забрала мышь и ушла.

Я остался сидеть на полу. Смотрел на свои руки. На пальцы, которые держали иглу. На ладони, на которых не было крови. Но я чувствовал ее. Ту, чужую. Она все еще была во мне — не физически, нет. Памятью. Ощущением. Знанием, что я могу. Кадзи зашел через час — проверить, как я. Увидел меня сидящим на полу и молча присел рядом.

— Тяжело? — спросил он тихо.

Я кивнул.

— Первый раз всегда тяжело, — сказал он. — Потом привыкаешь.

— А если не хочу привыкать?

Кадзи долго молчал. Потом посмотрел на меня — устало, грустно, по-человечески.

— Тогда будет больнее, Сакуми. Гораздо больнее. Не тебе — другим. Они не остановятся. Они будут поднимать ставки, пока ты не сломаешься или не научишься. Выбирать приходится не между хорошим и плохим. Выбирать приходится между плохим и очень плохим.

Он встал и пошел к двери.

— Кадзи, — окликнул я. — А у тебя есть дети?

Он замер. Не обернулся.

— Была. Дочь.

— Была?

— Инзирез забрали. Три года назад. У нее был дар. Сильный. Она не прошла тесты.

Дверь закрылась.

Я остался один. Смотрел на потолок. Белый, ровный, без единого пятнышка.

И думал о том, что мышь, наверное, сейчас сидит в клетке и тоже смотрит на белый потолок. И тоже не понимает, за что.

Ночью мне приснилась мама.

Она стояла в нашей кухне и резала хлеб. Тонкими ломтиками, чтобы всем хватило. Я подошел к ней, хотел обнять, но вдруг увидел, что руки у нее красные. Не в крови — сами руки, кожа, были красного цвета, будто их выкрасили.

— Мам? — позвал я.

Она обернулась. И у нее не было лица. Только белая гладкая маска с прорезями для глаз, за которыми клубилась тьма.

Я проснулся с криком. Но крик вышел беззвучным — голос все еще не вернулся до конца. Сел на койке, обхватил колени руками и долго сидел так, глядя в белый потолок. Где-то в вентиляции шуршала мышь. Или не мышь. Я не знал. Я знал только одно: завтра придет Саэко. И принесет новую игрушку. И я снова буду учиться подчинять чужую кровь. Потому что выбирать приходится не между хорошим и плохим. А между плохим и очень плохим.