Слова благодарности

— Что это было? — спросил Ланселот. — Почему Грейс Гёртон сказала тебе такие слова?

— Какие «такие»?

— Что, независимо от того, сколь низок её статус, сколь ничтожна она сама и как бы ни заикалась, у тебя нет права обращаться с ней подобным образом.

Ланселот знал, что Грейс не из тех, кто легкомысленно бросается подобными словами. Он также знал, что она никогда не стала бы принижать себя и превращать это в оружие.

Поэтому внезапное заявление имело вес. По крайней мере, для Ланселота Спенсера, хорошо умеющего читать чужие чувства, оно прозвучало именно так.

— Откуда мне знать? Она сама так решила.

Но Ричард Спенсер, который никогда не пытался разбираться в чужих эмоциях — не говоря уже о том, чтобы в этом преуспеть, — не уловил никакой связи между словами Грейс и собой. Он лишь на мгновение растерялся, услышав их, и больше не придал сказанному значения.

— Ричард, мне кажется, дело не в этом.

Между тем, что сказала Грейс Гёртон, и поступками Ричарда Спенсера существовала вполне определённая связь. Сознательно или нет, но Ричард допустил ошибку, из-за которой она пришла к такому выводу.

«Лучше, если он сам это поймёт».

Ланселот уже почти собрался объяснить всё подробнее, но вместо этого закрыл рот и усмехнулся с лукавством. Он вдруг вспомнил о «мести за оскорбление Элеоноры в Большом бювете».

Он также знал, что Грейс нравится Ричард. Ланселот был наблюдателен, но в её случае никакой наблюдательности и не требовалось.

Пухлые, разрумянившиеся щёки, глаза, сверкающие, как солнечный свет в ясный день, пионовый румянец на лице, чуть сбившееся дыхание, беспокойные пальцы…

Все эти перемены проявлялись у неё лишь в присутствии Ричарда. Не заметить этого было невозможно.

Записка, которую Ланселот оставил Грейс, прежде чем броситься вслед за Элеонорой из виллы в Бате, была искренней — и это чувство никуда не делось. Он твёрдо решил выразить свою благодарность так или иначе.

А значит, свести Ричарда и Грейс было, пожалуй, не самой плохой идеей, раз уж они нравились друг другу. Пусть наблюдать за влюблённым братом и вызывало у него лёгкий дискомфорт.

Так Ланселот решил вмешаться — способом, к которому прежде не прибегал. Даже если ради этого ему придётся взвалить на себя бремя упрямства собственного брата.

— Ричард, извинись.

— Извиниться? Перед кем? За что? И с какой стати?

«Он и вправду не понимает перед кем, за что и почему должен извиниться?»

Ланселот вздохнул.

Ричард Спенсер был человеком многогранным. Эгоистичным, словно весь мир вращался вокруг него, и в то же время способным на внезапную мягкость. Он вёл себя так, будто никогда никому не отдаст сердце, — и вдруг неожиданно таял. Сохраняя образ аристократа среди аристократов, он тем не менее оказывался пленён простыми, скромными вещами.

Как молодой граф Спенсер, он отличался безупречным чутьём и точным расчётом. Но в подобных вещах был совершенно беспомощен. Его острый ум и способность к планированию подводили его начисто, оставляя лишь глупца, ослеплённого чувствами.

— Перед мисс Грейс Гёртон. За грубость, с которой ты к ней обратился. Извинись, потому что так поступает джентльмен.

«Неужели и этому его нужно учить?»

Ланселот вдруг проникся новым уважением к наставнику детства Ричарда — Себастьяну. Заодно он вспомнил и своего собственного учителя, Дилана, которому выпало счастье обучать смышлёного ученика. Близнецов роднило куда больше, чем одно лишь сходство внешности.

— Я не собираюсь извиняться.

Ричард резко оборвал Ланселота. Он ни при каких обстоятельствах не извинялся легкомысленно. Таков был его принцип.

В поверхностных рассуждениях Ричарда Спенсера единственной ошибкой, которую он совершил, было чрезмерное доверие к Грейс Гёртон. Проблема заключалась вовсе не в том, что на протяжении последних десяти лет он не делал никаких признаний.

Если бы она сказала правду. Если бы сделала это, подобного несчастья не случилось бы. По крайней мере, его можно было бы отсрочить.

Если бы услышал истину, он мог бы запереть леди Монтегю в её спальне и вызвать самого искусного врача Ингринта — нет, всего континента, — чтобы попытаться облегчить её состояние.

Даже если бы и это оказалось невозможным, у них было бы больше времени вместе.

— Ланселот Спенсер, разве не мне должны приносить извинения, а не наоборот?

— Что?

— Грейс Гёртон предала моё доверие.

— Она сказала, что были обстоятельства. Если следовать этой логике, то и леди Монтегю, и лорд Монтегю тоже тебя предали.

— Я собирался на ней жениться!

Это внезапное признание ошеломило Ланселота. Неужели всё зашло настолько далеко? Впрочем, то, что Ричарду Спенсеру понравилась женщина, само по себе было почти неизбежным итогом.

Лишь теперь Ланселот по-настоящему увидел, в каком состоянии находится Ричард. Ричард Спенсер был человеком, не умеющим ни чувствовать, ни выражать эмоции должным образом, застрявшим в бурной сумятице «второкурсника привилегированного университета».

Если быть честным, сам Ланселот выбрался из этого состояния не так давно. Но, по крайней мере, он продвинулся дальше Ричарда Спенсера — и целиком обязан был этим Элеоноре д’Эстре. Свою роль в его взрослении сыграла и Грейс Гёртон.

— Ричард.

Хотя родился он на восемь минут позже, Ланселот Спенсер, эмоционально повзрослевший примерно на восемь месяцев раньше, окликнул брата почти так же, как Сын Божий возвещает истину. Он был полон решимости вразумить своего узколобого и незрелого близнеца.

— Есть разница между тем, чтобы выражать чувства, и тем, чтобы сваливать их на другого.

— Я никогда этого не делал.

— Ты свалил их на ни в чём не повинную Грейс Гёртон.

— Ланселот, немедленно покинь эту комнату.

Ричард отдал приказ так, словно больше не намеревался ничего слушать. Даже при тусклом свете свечей его взгляд вспыхнул остро и холодно.

— Ты не взял на себя ответственность, зато переложил её на другого.

Ланселот, не обращая внимания на приказ, продолжил:

— А теперь я взял ответственность на себя. Значит, и ты должен вернуть ту ответственность, которую переложил. Грейс Гёртон ни в чём не была виновата.

— …

— Подумай сам. Как бы близка Грейс Гёртон ни была к тому, чтобы стать приёмной дочерью, тётя слишком дорожила Ричардом Спенсером, чтобы доверить всё ей одной и держать тебя в неведении. Если она не сказала тебе, значит, у неё просто не было выбора.

— …

— Грейс, вероятно, первой почувствовала, что с тётей что-то не так. Быть может, она просто наблюдательна, а может, дело в том, что они много времени проводили вместе. Поэтому тёте в конце концов пришлось открыться ей. Но она наверняка умоляла сохранить это в тайне.

— …

— А дальше всё очевидно. Даже лорд Монтегю не мог пойти против воли тёти. Что в такой ситуации могла сделать Грейс Гёртон?

— …

— Тебе может быть больно, но злость здесь неуместна. А сваливать всю вину на одну лишь Грейс Гёртон — чрезмерно.

— …

Челюсти Ричарда Спенсера сжались. Чувства, которые невозможно было выразить словами, тяжёлым грузом легли на тёмную линию его подбородка, едва достигаемую светом свечей.

Он снова заговорил — и голос его заметно ослаб:

— Просто уходи.

В конце концов всё всегда сводилось к этому.

Поглощённый текущей трагедией, Ричард Спенсер, возможно, этого ещё не видел. Но рано или поздно он начнёт собирать осколки собственных поступков и придёт с извинениями к Грейс Гёртон — так же, как когда-то сам Ланселот проливал кровавые слёзы под тутовым деревом, умоляя Элеонору о прощении.

Ланселот тихо щёлкнул языком, чтобы Ричард не услышал. Как бы то ни было, он сдержал своё обещание отблагодарить Грейс Гёртон — письменно выразить признательность за то, что именно она научила его ответственности.

— Я уйду первым. Ты можешь побыть с тётей подольше. Мы все опозорились перед усопшей. Извинись перед ней и от моего имени.

С этими словами Ланселот коснулся лбом тыльной стороны ладони Мэри Монтегю и отступил. Бросив взгляд на лицо Ричарда, он тихо закрыл дверь и вышел. Лицо Ричарда, лишённое сил, не выражало ничего.

Ричард Спенсер остался один рядом с матерью, покоившейся в тишине. Мысли его спутались в неразрешимый клубок, а сердце ныло на протяжении долгой, бесконечной ночи.

— Б-бывают обстоятельства… В-всему может найтись скрытая причина.

— П-почему… почему вы обращаетесь со мной так сурово? В-вы ведь знаете, что гнев ваш направлен не на меня.

— В-вы сердитесь на самого себя!

— Ричард, извинись.

— Перед мисс Грейс Гёртон. За грубость, с которой ты к ней обратился. Извинись, потому что так поступает джентльмен.

Всю ночь голоса Грейс и Ланселота звучали в ушах Ричарда Спенсера, словно заклинание. Когда багровый свет рассвета проник в окно и осветил его лицо, Ричард с горечью выдохнул.

Они были правы. Перекладывание чувств, уход от ответственности — именно в этом и состояло обвинение, обращённое к Ричарду Спенсеру.