Бурные воды

— М-молодой граф, в-ваши слова слишком жестоки.

— Жестокий? Я-то? — Ричард вскинул брови, словно не веря услышанному.

— Б-бывают обстоятельства… В-всему может найтись скрытая причина.

— То есть вы хотите сказать, что ни в чём не виноваты.

— П-почему… почему вы обращаетесь со мной так сурово? В-вы ведь знаете, что гнев ваш направлен не на меня.

— Ах вот как? И на кого же мне злиться? Может быть, догнать покойную тётушку и выместить ярость на ней?

— В-вы сердитесь на самого себя!

Бурный поток вдруг остановился. Все трое в комнате замолчали.

Сумерки сгущались. Неосвещённая спальня окуталась серым полумраком. Очертания предметов расплывались, но неразрешённые чувства оставались острыми, словно иглы, жаля друг друга беспощадно.

— Н-независимо от того, сколь низок мой статус, сколь ничтожна я сама, даже если я з-заикаюсь, у вас нет права обращаться со мной подобным образом.

— Что вы говорите?.. — Ричард Спенсер на миг опешил от её неожиданного самоосуждения. Другие могли шептать подобное за её спиной, но впервые сама Грейс Гёртон так прямо перечислила свои «недостатки».

— В-вы ведь не столь праздны, чтобы т-тратить время на такие речи, молодой граф.

— Послушайте, мисс Гёртон…

Застрявшая где-то между отчаянием и покорностью, Грейс напоминала жалкую птицу с изломанными крыльями. Она понимала боль Ричарда Спенсера, но внезапно ощутила, как её режут его гордыня и самоуверенность.

— В-вы тратите драгоценные минуты, которые могли бы посвятить прощанию с миледи.

Её голос упал на гладь неподвижных вод, вздымая рябь, и отражение лица Ричарда Спенсера в их глубине исказилось.

— Я… я ухожу.

Грейс поднялась со стула, подошла к Мэри Монтегю и, как прежде сделал Энтони, коснулась её лба губами. Затем, не проронив больше ни слова, скрылась из виду Ричарда и Ланселота.

Ночь опустилась. Чёрная тьма поглотила комнату.

***

— Как я и думал, — Ланселот Спенсер чиркнул спичкой и зажёг свечу. За скорбно сгорбленной фигурой Ричарда легла длинная вытянутая тень, — она и впрямь необычная женщина.

С той минуты, как Грейс покинула покои, Ричард не произнёс ни слова. Выплеснув ярость столь стремительно, он ощутил лишь пустоту.

Никогда прежде он не давал гневу выхода так открыто. Будучи дворянином, он привык держать чувства под сдержанным покровом выученной учтивости. Но на сей раз дело было не в чести и не в приличиях.

Услышав от Себастьяна весть о критическом состоянии Мэри Монтегю, он не стал дожидаться экипажа. Не заботясь о наряде, поспешил в конюшню, вскочил на первого попавшегося коня и гнал его без пощады до Челси.

«Она ещё жива. Подожди, тётушка, ещё немного. Дай мне проститься. Только на этот раз, услышь мою мольбу».

Но, быть может, за десять лет непризнанных грехов он утратил право на услышанную молитву. Едва переступив порог спальни леди Монтегю, ему не требовались слова: воздух был насыщен горечью и давящей тенью смерти.

Он не имел ни минуты, чтобы по-настоящему взглянуть в лицо своему горю, чтобы прожить боль до конца. Вместо этого его целиком поглотила ярость от мысли, что только он один не знал о болезни. Мысль о том, что он один оставался в неведении, что только он оказался столь слеп и не заметил — была для него невыносима.

Он даже не осознавал, что обрушил весь свой безумный гнев на Грейс Гёртон. Она осмелилась скрыть от него правду, она солгала. И, открыв это, он потерял контроль.

Возможно, именно потому, что он позволил себе хрупкое доверие и счатал, Грейс Гёртон не способна скрыть столь важное. Ричард никогда прежде не позволял себе доверять без веской причины.

А она была странной женщиной. Начав с полного недоверия, Грейс сумела вызвать в нём безусловную веру. И только потому, что Ричард Спенсер полюбил её, всё обернулось именно так.

Может, лучше было бы, если бы он этого так и не понял.

В Лайдоне, в Бате, у неё было предостаточно возможностей сказать правду. Когда леди Монтегю упала без сознания, когда Грейс приезжала в особняк, когда они случайно встретились в саду виллы, когда гуляли у реки Эйвон — сколько раз она могла исправить ложь! Словом, письмом, через слугу — намекнуть, передать, хотя бы коснуться правды.

И даже когда он сам ещё не знал, что чувствует к Грейс Гёртон, даже когда отрицал это, Ричард не сомневался в ней. В отличие от самого себя, он поверил ей слишком легко. С другим человеком подобное было бы немыслимо.

Оглядываясь назад, Ричард ясно видел: всё именно так. Он не вникал в её поступки, не проверял её слова, не исследовал её окружение, как поступил бы обычно. Ричард доверился её словам и действиям лишь на основании собственных чувств — не только касательно дел леди Монтегю, но и во всём остальном.

Потому что он любил Грейс Гёртон, хотел её и жаждал быть любимым ею. Какова бы ни была причина — рассудка он лишился.

— Мы оба получили нагоняй от мисс Гёртон, да? — Ланселот мягко усмехнулся и добавил: — В тот день, когда Элеонора покинула виллу в Бате, Грейс Гёртон сказала мне: «Возьми на себя ответственность за свои чувства». Удивительная проницательность. Хотя мы почти и не разговаривали, она сразу разглядела мою суть.

— …

— А тебе она сказала: «Вы злитесь на самого себя».

— Если собрался молоть чепуху — уходи. Я не хочу этого слушать, — холодно произнёс молодой граф.

Сидя на краю постели напротив брата, Ричард поднял руку, которую так и не решился положить на лоб леди Монтегю, и нежно коснулся её остывшей щеки.

— Она даже осмелилась перебить слова самого Ричарда Спенсера, молодого графа, — сказал мрачно Ланселот и продолжил без тени колебания: — И перебивала тебя не раз.

Раздражённый, Ричард не ответил.

Да, это было правдой. Грейс Гёртон имела дурную привычку смело перебивать слова молодого графа. А он позволял ей. Хотя подобное не дозволялось даже королевским особам, Грейс сходило это с рук. Он точно был не в своём уме.

— Ты ведь любишь её, да?

— Что?

— Я понял ещё в Бате.

Ланселот обладал острым чутьём на чужие настроения. Всю жизнь он находился рядом с графиней, и потому научился видеть то, чего другие не замечали. Такой талант неизбежно развивался у сына, вынужденного угадывать прихоти матери, словно настроение её было небесной бурей.

В сравнении с графиней, которая могла десятки раз на дню переходить от крика к умасливанию, Ричард Спенсер в Бате казался необычайно неустойчивым. Словно ребёнок, не умеющий справляться со своими чувствами, он терялся, не зная, как поступить.

— В Большом бювете ты не вынес, когда Элеонора попыталась поддеть Грейс Гёртон, и вмешался сам.

Ланселот впервые видел, чтобы Ричард сделал нечто подобное. Имея невесту, он всё же встал на защиту другой женщины. Ричард не был из тех, кто станет излишне хлопотать ради кого-то. А уж показывать это явно — и подавно.

— Я непременно отомщу тебе за то, что ты тогда обидел Элеонору, — тихо пробормотал Ланселот, и Ричард усмехнулся, не отрывая взгляда от спокойного лица покойной Мэри Монтегю.

— Потому-то я и сказал тебе, что Эдмунд Бофорт проводил время с Грейс Гёртон, — продолжил Ланселот.

— Это было лишним, Ланселот.

Ричард тоже помнил тот день. Когда он пропустил свою «случайную» встречу с Грейс Гёртон в саду, Ланселот был необычайно разговорчив.

Из-за этого молодой граф помчался в Большой бювет, ускользнув от бдительного взора Себастьяна, и вывел женщину, над которой насмехались, предложив ей быть «друзьями». Тогда он решил, что Грейс Гёртон — человек, которому можно доверять.

Друзья. Глупо было не понимать, что всё это время она его обманывала.

— Но, Ричард… — Ланселот слегка склонил голову, глядя на брата. Нахмурив брови, он спросил: — Что это было? Почему Грейс Гёртон сказала тебе такие слова?