Грейс в Стране Чудес
Наш мир полон математических теорий.
Длина, ширина, объём и вес предметов. Квадраты, треугольники, круги. Кубы, цилиндры, своды. Прямые линии на графиках и кривые. Множества, образованные отдельными элементами. Бесконечность и конечность, пределы. Отрицательные и положительные числа. Настоящее — надёжное, словно доказанная формула; будущее — туманное, будто неразрешённое уравнение; и прошлое — отброшенное, словно ошибочный расчёт.
Нет нужды глубоко задумываться: сам мир — великое воплощение математики.
Самое прекрасное в этом мире — последовательности. А среди них наиболее совершенна та, которую вывел италинский математик Фибоначчи.
0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 89, 144…
На первый взгляд, в ней не видно никакой логики, однако сложив два предыдущих числа, можно легко узнать следующее. Просто и увлекательно. Но самое главное в этой последовательности — её глубокая связь с природой.
Взгляните, к примеру, на цветок в полном расцвете, на свежие листья, тянущиеся к солнцу, на сосновую шишку, упавшую с древнего дерева, или на морскую раковину, поднятую с песчаного берега.
Среди всех чисел Фибоначчи особую прелесть имеет восьмёрка.
Розовые лепестки пионов, озаряющих кампус, стройные листья ивы, склонившейся к реке Грента, спираль сосновой шишки, потрескивающей в камине, и полоски морской раковины, шепчущей о волнах, когда прикладываешь её к уху, — всё это собрано в группы по восемь.
Восьмёрка — число необыкновенно гармоничное. Её симметричная форма, с округлостями сверху и снизу, олицетворяет равновесие.
Положите восьмёрку на бок, и она станет символом бесконечности. Она похожа и на загадочную ленту Мёбиуса.
И…
Среди игроков, носящихся по прямоугольному травяному полю, тоже есть восьмой номер — самый заметный из них. Если быть точным, капитан регбийного клуба колледжа Крайст-Чёрч, одного из многих в Грентебридже, играет под номером восемь.
Редко встретишь в Грентебридже человека, незнакомого с этим молодым человеком. Это Ричард Спенсер, наследник рода Спенсеров, знатнейшего из знатных, молодой граф. Его внушительный рост и мужественные черты делают невозможным не обратить на него внимание.
Ричард Спенсер обычно поджимает губы в прямую линию, что придаёт ему чарующую надменность, способную пленить любого.
Это вовсе не значит, что он не улыбается никогда. Напротив, его редкие улыбки подобны кусочкам сахара, тающим в чае — густые и сладкие. Но на регбийном поле он похож на бога войны.
Его безупречный наряд, рыжие волосы, изящно зачёсанные на левый висок, и утончённое, бесстрастное выражение лица притягивают взоры окружающих. На поле он яростно бросается на противников, но стоит только прозвучать свистку, как он превращается в мальчишку с обаятельной, простой улыбкой.
Светское общество наградило его прозвищем «Король-Лев» — в честь его бесстрашия и огненной гривы.
Прозвище это весьма уместно, если учесть, что основателя рода Спенсеров, с которым Ричард разделяет имя, тоже называли «Король-Лев». И имя, и прозвище прекрасно ему подходят: в манерах и облике Ричарда Спенсера есть врождённая уверенность, которая словно приподнимает его над всеми остальными.
Эксцентричность Ричарда Спенсера — неотъемлемая часть его славы. Стоит его имени прозвучать в кругу местных любителей пересудов, неизбежно всплывает история о странной привычке молодого графа посещать Черри-Хинтон, чтобы любоваться своим отражением в ручье.
Подобное поведение, несомненно, причудливо и даже слегка жутковато. Обычные люди редко проводят время, зачарованно глядя на собственный облик.
Но даже столь необычная черта не могла омрачить притягательность Ричарда Спенсера. Прозвище, насмешливо придуманное за его спиной, напротив, лишь подчёркивало мифическое величие его образа.
Таким исключительным был молодой граф. Примени к нему золотое сечение, вытекающее из последовательности Фибоначчи, и оно идеально ему подойдёт.
— Грейс.
Хотя она старалась ступать максимально тихо, слух у её опекуна, профессора Чарльза Доджсона, оказался поразительно острым. Глубоко погружённый в своё безумное исследование, подобно помешанному учёному, он всё равно умудрился расслышать её лёгкие шаги, отчего волосы на затылке Грейс поднялись дыбом.
— Ты снова куда-то собралась?
Спросил он, поправляя маленькие круглые очки. Сгорбленные плечи и склонённая голова придавали ему сходство с черепахой, осторожно высунувшей голову из панциря.
Грейс замялась, прежде чем кивнуть:
— Я... я скоро вернусь.
Чарльз Доджсон прищурился, испытующе на неё посмотрев. Подобное выражение обычно появлялось на его лице, когда он сталкивался с особенно сложным математическим уравнением.
— Возвращайся к ужину.
Получив это неохотное разрешение, лицо Грейс мгновенно просияло. Бросив Чарльзу весёлую улыбку, она выскользнула за дверь.
Последние несколько месяцев Грейс не пропустила ни одного регбийного матча с участием Ричарда Спенсера. Послеполуденные часы, проведённые на зрительской трибуне у поля, стали её самым любимым времяпрепровождением. С тех пор, как два месяца назад она случайно увидела его в Черри-Хинтон, мир для неё изменился.
Это случилось в разгар весны. Грейс прогуливалась по холмам Черри-Хинтон, когда лёгкий ветерок осыпал землю нежно-розовыми лепестками вишен. Сидящий у ручья Ричард Спенсер в лучах солнца казался более ярким и отчётливым, чем любой окружающий пейзаж.
Золотистые лучи, словно стрелы, пронзали его спину насквозь и с той же безжалостностью попали прямо в сердце Грейс Гёртон. С того самого дня началась её безответная любовь, а вся жизнь приобрела новый оттенок.
Простая и размеренная повседневность Грейс прежде состояла из постоянных величин и знакомых переменных. Но Ричард Спенсер внёс в это уравнение свои собственные переменные и неизвестные. Тайные побеги, чтобы хоть украдкой увидеть его и избежать бдительного взгляда Чарльза Доджсона, или робкая улыбка, которую она не могла подавить, едва завидев его, — вот что стало новыми переменными и загадками в её существовании.
Таким образом и случилось, что ранним утром Грейс неожиданно столкнулась с Ричардом Спенсером в аудитории. С того самого мгновения, как она увидела его, и до возвращения домой, девушка не могла стереть его образ из памяти. Куда бы она ни бросала взгляд, он неизменно был там.
Совсем как Чеширский Кот из сказки, которую она читала в детстве. Странный зверь исчезал целиком, оставляя после себя лишь одну насмешливую улыбку, навеки запечатлевшуюся в воздухе.
Да, Ричард Спенсер был Чеширским Котом её личной Страны Чудес. Даже если он сам исчезал из поля зрения, его неуловимый след оставался навсегда.
Честно говоря, несмотря на долгие месяцы своей тайной любви, Грейс никогда и не мечтала по-настоящему встретиться с Ричардом Спенсером лицом к лицу. Ей вполне хватало того, чтобы тихо существовать на периферии его мира, украдкой наблюдая за ним издали.
Для Грейс Ричард был словно тень, отбрасываемая пламенем свечи на стены её личной пещеры. И хотя солнечный свет снаружи ярче свечи в тысячу раз, она никогда не испытывала желания покинуть своё уютное и безопасное убежище.
Неразделённая любовь была простым и приятным занятием, утешительным времяпрепровождением. Сквозь тени она могла видеть лишь то, что хотела видеть, и предаваться мечтам сколько душе угодно, без всякой тревоги и волнений.
А потому делать шаг наружу из пещеры, добровольно впуская в свою жизнь тревогу и сомнения, ей было совершенно незачем. Такова была шкала ценностей Грейс Гёртон, основанная на безопасности и комфорте.
Но по чистой случайности её буквально вытащили из уютной пещеры и заставили встретиться с Ричардом Спенсером лицом к лицу. Произошло это сегодня утром, в последний день экзаменов, завершающих учебный год в колледжах Грентебриджа.
— Опаздываю, я ужасно опаздываю!
Профессор Чарльз Доджсон, судорожно сжимая карманные часы, сбежал вниз по лестнице со второго этажа, озабоченно оглядываясь по сторонам. Заметив Грейс, хлопочущую над завтраком, он распахнул глаза и воскликнул с отчаянием:
— Грейс!
Схватив её за руку, он продолжил с жаром:
— Ты должна помочь мне сегодня! Джозеф предупредил, что не сможет прийти: ему нужно на рынок — продавать свинью. Мне необходим был помощник на экзаменах, но вчера я так увлёкся, что совершенно забыл его найти!
Грейс, сбитая с толку, застыла на месте, пока речь профессора обрушивалась на неё с быстротой и напором водопада. Её рука, зажатая в ладони Чарльза, раскачивалась туда-сюда, словно маятник.
— Но твоё платье… Что же нам делать? Тебе нужна мужская одежда; в аудиторию разрешено входить только мужчинам! Ах! Сбегай к Бобби по соседству и попроси у него костюм! Ему в этом году исполнилось тринадцать, верно? Его одежда должна прийтись тебе впору!
Когда утих вихрь утренней суматохи, Грейс очутилась перед лекционной аудиторией в «мужской» части колледжа Крайст-Чёрч, куда женщинам вход был строжайше воспрещён. Она была одета в заимствованный мальчишеский костюм и должна была помогать Чарльзу Доджсону на экзаменах.
Атмосфера в аудитории, куда Грейс впервые ступила, не поддавалась описанию. Сиденья, выстроенные амфитеатром; огромная чёрная доска, растянувшаяся вдоль всей стены; строгая торжественность высокого потолка; отполированные до блеска деревянные полы и напряжённые лица студентов.
Это место, запретное для женщин, жило лишь в её воображении — по рассказам профессора Доджсона. Храм рассудка и разума. Для неё — совершенный образ тех теней, что она рисовала на стенах своей пещеры.
«Что случилось?»
«Что случилось?»
«Что случилось?»
Тот, чьё присутствие доводило совершенство до квадратов и кубов, кто придавал симметрии законченность и блеск, был никто иной, как Ричард Спенсер. Он обратился к ней. За один лишь час под солнечным светом вне пещеры Грейс увидела, как идеал обретает плоть. Истинный, подлинный, совершенный.
Короткое путешествие за пределы её безопасной пещеры явило Грейс Гёртон мир, в котором больше не было места домыслам и иллюзиям — только истина и незыблемая реальность.