Глава четвертая: Милосердие — 2

2

Раздаются длинные гудки. Один, второй, третий... Это ожидание невыносимо. Мысль о том, что она может не ответить, лишает дыхания. Я молюсь всем сердцем, и, кажется, мои мольбы находят отклик.

— Алло? — раздается голос в трубке.

— Кокон... — шепчу имя той, на чью поддержку так отчаянно уповаю. Не знаю, с чего начать и как подобрать слова.

— С тобой всё в порядке, Асаги-кун? Ты так странно дышишь...

— Всё... хорошо...

— Обычно именно те, кому хуже всего, говорят, что всё хорошо. — резонно замечает она.

«И попадает в точку. Сейчас бесконечно далек от того, чтобы быть в порядке. Дыхание становится прерывистым, сознание ускользает. Я из последних сил держусь.»

— Асаги-кун, что произошло? Не торопись, я слушаю.

— Прости... звоню из автомата, у меня всего одна монета, связь скоро прервется.

— Погоди, тебя что, ограбили?! Где ты? Отвечай кратко! Где ты находишься?!

«А ведь и правда — где я? Я не знаю этого места, так как бежал наугад. Вокруг лишь кромешная тьма, ливень и ни души. У меня нет ни единой зацепки, которую мог бы ей передать. Время неумолимо истекает.»

— Асаги-кун! Асаги-кун?! — она отчаянно зовет.

«Почему она так печется о ком-то вроде меня?»

— Прости...

В трубке раздается бесконечный гуд: «Ту-у-у...». Связь оборвалась.

Опускаю трубку и съеживаюсь на полу. Смысл сего действа лишь в том, что я не хочу, чтобы кто-то видел мое лицо. Такое жалкое зрелище не предназначено для чужих глаз.

«Теперь я, кажется, понимаю Курумидзаву с её желанием уйти из жизни. Возможно, она чувствовала нечто подобное и была счастлива, когда наконец нашла своего кайсякунина. Асаги Котэцу предал её надежды, и, следовательно, нынешние страдания — лишь заслуженная кара. — звук разорванного соединения продолжает звучать в ушах, подобно похоронному маршу. — Никто не придет на выручку. Я не помог ей, и теперь мир платит мне той же монетой. Таков закон жизни: если ты не отдаешь ничего другим, со временем и тебе перестанут подавать руку.»

Теперь слышу только шум дождя. Время теряет очертания, минуты сливаются в часы. Просто сижу, ни о чем не думая, и слушаю, как плачет небо. Дождь — это благо, ведь он скрывает меня, преступника, от лишних глаз. Было бы замечательно, если бы он смыл и все следы моего существования. Пусть просто растворюсь в этой воде. Я чувствую гнев по отношению к самому себе и не могу простить собственное существование.

И вдруг среди шума ливня различаю посторонний звук. Слышатся быстрые шаги.

«Нет, нельзя надеяться. Человек, который едва не совершил убийство, не имеет права на надежду. — го звук приближается. — Я хочу спасения, но в то же время осознаю, что не заслужил его.»

Шаги уже совсем рядом. Дверь будки распахивается.

— Асаги-кун!

Передо мной стоит она в желтом дождевике с зонтом в руке. Её лицо под капюшоном покрыто каплями пота. Это Кокон Тодзай, она действительно пришла.

— Ох... что же это... — её глаза расширяются при виде моих ран.

Преисполнившись решимости, она вытягивает правую руку, и из её ладони вырывается сияние. Сперва появляются лишь одинокие светящиеся точки, подобные пугливым светлячкам, однако в мгновение ока их число множится, и они сплетаются в сияющий вихрь, окутывающий мое тело. Золотистые и нежно-изумрудные частицы ласково касаются ран. В то же мгновение адская боль начинает отступать.

Свет, словно обладая разумом, концентрируется на самых тяжелых повреждениях. Когда частицы собираются вокруг сломанной ноги, их блеск усиливается. Раздается едва слышный звук срастающихся костей. Обломки уходят под кожу, а разорванная плоть затягивается, словно при обратной перемотке кинопленки. Свет проникает в живот, превращая давящую муку в приятное тепло. Разорванные органы восстанавливаются, а внутренняя кровь будто растворяется в этом сиянии. Все страдания исчезают, словно их и не было.

Через некоторое время, когда чудо свершилось, частицы света гаснут. Кокон, вытирая пот со лба, обеспокоенно смотрит на меня.

— Ты в порядке, Асаги-кун?

— Да. Теперь всё хорошо.

— Но что же случилось? Откуда такие ужасные раны?!

— Меня сбила машина...

— Что?! Водитель скрылся с места преступления?!

— Проклятие мое, «Немилость». — качаю головой. — Ты ведь знаешь, люди просто не видели меня.

— И всё же! — на её лице отражается горечь и досада. — Если бы я не пришла, ты бы погиб!

— Вероятно, так и есть...

— Тогда почему так спокоен? И что произошло после того, как мы разошлись?

— Не знаю... трудно это объяснить. — чувствую, как эмоции, не поддающиеся описанию, захлестывают вновь. Просто не нахожу слов и даю волю слезам. — Зачем ты пришла ради меня в такую даль?..

И вдруг обнимает. Я чувствую тепло её тела, и это ощущение постепенно возвращает к жизни.

— Что за глупости ты говоришь, Асаги-кун? — Кокон улыбается в своей привычной манере. — Оказывается, ты бываешь довольно милым в своей растерянности.

— Но почему?..

— Разве того, что мы друзья, недостаточно? Хотела помочь тебе искренне, не ища выгоды.

— Но я ведь ничего не сделал для тебя...

— Не будьте столь самоуверен. — её взгляд становится предельно серьезным. — Я не настолько святой человек, чтобы так стараться ради того, кто для меня ничего не значит. Ты и сам не раз спасал меня. — от этих слов перехватывает дыхание, а девушка продолжает, улыбаясь, строя губами незамысловатую фигуру, рисуя распустившейся цветок. — Видимо, пока не скажешь прямо, не поймешь. Мне нравится разговаривать с тобой. Пока ты рядом чувствую азарт, и с тобой никогда не бывает скучно. Ты интересный, надежный и удивительно чуткий человек. Ты мне очень нравишься, Асаги-кун. Поэтому я здесь. — сердце готово выпрыгнуть из груди. Отбросив стыд, крепко обнимаю её в ответ. — Всё хорошо, Асаги-кун. Теперь я рядом. — она прижимает к себе чуть сильнее, стараясь при этом не причинить боли.

Я больше не могу сдерживаться. Слезы текут нескончаемым потоком. Это жалко, некрасиво, но я не в силах остановиться. Мы стоим так долгое время. Я думаю о том, что её душа, должно быть, гораздо больше этого хрупкого тела. В такие моменты начинаешь понимать, насколько ценно человеческое тепло.

* * *

— Тебе не нужно притворяться сильным. — говорит она позже, когда мы под общим зонтом идем к её дому.

Также заставила надеть свой дождевик.

— О чем ты?

— Ты ведь только что плакал. Не стоит теперь скрывать свои чувства. Зачем терпеть, стиснув зубы? Неужели не выплакал еще всё? Если больно — плачь, не нужно держать чувства, эмоции или боль в себе. Если не давать слезам выход, они будут отравлять сердце... понимаешь? — она улыбается мне, словно ангел. — Пусть это будет нашей маленькой тайной.

Глядя на неё, прижавшую палец к губам, чувствую, как в горле снова закипает жар.

— Спасибо тебе... — с трудом срывается с моих опухших губ.

— Пустяки. Всё равно из-за шума дождя ничего не слышу.

Согретый жаром её руки, иду сквозь ливень и плачу так же сильно, как горюет небо надо мной.