Глава четвертая: Милосердие — 1

1

Собственное сердце порой остается загадкой даже для самого себя.

Бегу прочь, стремясь поскорее оторваться от Курумидзавы, ибо просто сбежал. Отчего же поступил столь малодушно? Вероятно, мною завладел первобытный страх — и оно неудивительно, ведь эта девушка, подчинив мою волю, заставила совершить непоправимое и нанести удар. Я собственноручно причинил вред своему телу.

Зачем она так поступила? Не имею ни малейшего представления. В конечном счете мне так и не удается постичь её мотивы. Где-то в глубине души еще теплится симпатия к ней, однако там же тлеет и леденящий кровь ужас.

Впрочем, сейчас не до раздумий! Я ведь оставил все свои вещи в её доме: телефон, кошелек, тетради — все ценности остались там. О чем только думал! К тому же, мое состояние внушает истинную тревогу, так как одежда сплошь покрыта липкими пятнами лазурной крови. Стоит ли вернуться домой? Но ключи тоже остались в сумке. И зачем только так прилежно запираю дверь жилища, в которое никто не возвращается?

«Как же мне поступить? Неужели придется вернуться в тот дом, где всё еще находится Курумидзава? — стоит мне отчетливо воскресить в памяти её образ, как тело начинает сотрясать неунимающаяся дрожь. — Нет, встреча с ней в данный момент станет роковой ошибкой, ведь она сотворила со мной такое. Что же делать, какие предпринять шаги?»

— Х-ха-а... х-ха-а... х-ха-а!

«Просто бегу, не разбирая дороги. Неважно куда, лишь бы спастись.»

Сердце сжимается от невыносимого ужаса, пока отдаю себя во власть нарастающей панике, пытаясь при этом хоть как-то упорядочить мысли.

— Карин... — зову демоницу...

... но ответа не следует. Сжимая ладонью лоб, пытаюсь восстановить в памяти обрывки смутных воспоминаний.

— «Котэцу! Остановись! Не беги от сестренки!» — вновь и вновь слышу эти выкрики во время своего бегства.

— Замолчи! — в сердцах бросаю я.

Я в одностороннем порядке разорвал наш контракт.

Меня терзает раскаяние из-за разрыва связи с Карин и гнев от того, что Курумидзава подчинила своим гипнозом. Чувствую страх, ведь едва не лишил её жизни собственными руками. Шокирующее осознание, что у меня была дорогая сердцу «она», оглушает. Испытываю бесконечное разочарование в самом себе — и за то, что позабыл о ней, и за то, что позорно сбежал, даже не выслушав Карин. Стремясь заглушить сии чувства, продолжаю бесконечный бег. Разрываю спринтом пространство подобно безумцу, коим, по сути, и являюсь. Посему и не замечаю, что на пешеходном переходе загорается красный свет, а со стороны на меня несется автомобиль.

— А...

Мир внезапно окутывается ослепительным сиянием и оглушительным грохотом. Вспышка фар, возникшая справа, выжигает сетчатку глаз, и тело взмывает в воздух, отчего окружающий пейзаж начинает вращаться в замедленной съемке. Уличные фонари, сигналы светофора и лунный свет, которые видел мгновение назад, смешиваются в причудливый калейдоскоп, заполняя всё поле зрения.

— Кх-х... а... — с губ срывается слабый шепот, который никто не в силах услышать.

Боли нет — на неё просто не остается времени. Ощущается лишь колоссальный удар, пронзающий всё естество. Когда тело грохается на асфальт, чувствую, как подо мной растекается теплая жидкость. Дождя нет, но земля почему-то становится влажной. Это кровь, причем пронзительно-морского цвета. Сначала ощущаю лишь холод и шершавую фактуру дорожного покрытия щекой, а следом в нос ударяет странный аромат, напоминающий благоухание цветочного поля.

А затем...

— Гха-а! А-а-а... а-а... А-а-а-а-а!

... обрушивается невообразимое цунами боли, не позволяющее даже крикнуть в полный голос.

Безмолвный стон вместе с кровавой пеной вырывается из горла. Правая нога вывернута под неестественным углом, и кожей чувствую, как обломки кости пронзают плоть. Острая боль, подобная раскаленным стальным штырям, впивающимся в тело, выжигает сознание, но сие оказывается лишь началом мучений. Внутри что-то окончательно ломается. Из глубины живота поднимается тупой, раздавливающий всё и вся вой. Возникает мерзкое ощущение, будто брюшную полость распирает изнутри, словно в кожаный мешок вливают кипяток. Чувствую, как кровь, вытекающая из разорванных органов, ищет себе место внутри моего тела. С каждым вдохом сломанные ребра вонзаются в легкие, порождая скрежещущую боль. Ужасающее чувство трения костей друг о друга эхом отдается во всем организме.

«Больно. Больно. Больно. Невыносимо больно.»

Гнев из-за предательства и страх, гнавший вперед, отступают куда-то вдаль. Теперь лишь эта абсолютная пытка, истязающая плоть, становится центром моей вселенной. Только пятно собственной крови, медленно расползающееся по асфальту, кажется неестественно ярким в тумане застилающего взор сознания.

«Больно. Как же больно.»

По улице ходят люди, однако никто не издает ни звука. Водитель, не притормозив, скрывается в ночи. «Немилость» — лишь сейчас вспоминаю о данной напасти. Понимая, что если останусь лежать на переходе, неминуемо переедут снова, собираю последние крохи сил и ползком перебираюсь на тротуар.

Дело принимает действительно скверный оборот.

«Похоже, я умираю.»

В довершение всего, словно насмехаясь над моей участью, с небес падают первые капли. Одна, вторая... Вскоре они сливаются в сплошные струи, и шум воды, бьющей о землю, становится всё отчетливее. По причине того, что приникаю к самому асфальту, мне хорошо видно, как прибывает вода. Сей звук наполняет душу смятением.

«Боже... Неужели совершил нечто столь непоправимо ужасное, раз заслужил такую кару? Никто и ничто не дает мне ответа.»

Продрогнув до самых костей, прихожу к мысли о неизбежной кончине. К тому же, совершенно не представляю, где нахожусь. Бежал без оглядки, стремясь скрыться в ночи, и вот куда это меня привело.

— Ха-ха... — срывается с губ сухой смешок.

Оказался в месте настолько далеком, что оно кажется чужим миром. Обратный путь мне неизвестен, телефона нет, денег тоже, а в придачу ко всему умираю под колесами судьбы. Собственная живучесть кажется мне ироничной, отчего снова усмехаюсь. Силы на исходе. Единственное, чего желаю сейчас — найти укрытие от дождя.

Каким-то чудом удается ползти дальше. Вглядываясь в темноту, замечаю общественную телефонную будку и, спасаясь от ливня, забираюсь внутрь. Остается лишь терпеть. Чтобы заглушить физические страдания, разум начинают бередить душевные раны. Бессилие от невозможности спасти любимую девушку, тошнотворный хруст её плоти, собственная ничтожность — всё это смешивается в безумный коктейль. Выбираюсь наружу и под проливным дождем, припав к сточной канаве, извергаю содержимое желудка. Меня рвет отчаянием и слезами. Пытаюсь выплеснуть вместе с рвотой все накопившиеся эмоции, пока внутри не остается ничего. Вернувшись в будку, чувствую, как дурнотворный запах бьет в нос. Мне настолько плохо, что кажется, будто лишился части внутренних органов, но мне уже всё равно.

— Кх... а-а...

«Неужели это конец? — от такой мысли слезы начинают течь нескончаемым потоком. — Не хочу умирать. Это единственное, о чем могу думать. Пусть кто-нибудь придет на помощь! Есть ли хоть какой-то революционный способ выбраться из этого тупика? — не могу пошевелить и пальцем, силы исчерпаны, а все вещи остались у Курумидзавы. — У меня нет ничего.»

Бездушный зеленый аппарат телефона безучастно взирает сверху вниз на одинокого путника, что размывая краски морской лазури по земле, нашел приют от яростного дожды под стеклянно-металлической будкой. Резкая вспышка боли возвращает в реальность. Кажется, неповрежденных участков на теле почти не осталось. Глядя на свою правую ногу, осознаю, что, скорее всего, больше никогда не смогу ходить. Пытаюсь потянуться к ней, чтобы хоть как-то унять страдание, и в этот миг чувствую нечто странное в кармане брюк.

— А-а-ах...

В памяти всплывают слова: «Хе-хе, я вложила в неё особую энергию. Пусть вам сопутствует удача».

«Она дала мне её! — достаю из кармана десятииеновую монету и пристально смотрю на сию вещицу. Это подарок от той девушки. Но стоит ли мне звонить ей? Других вариантов нет, но имею ли право беспокоить её после того, как отверг и позволил причинить ей боль? Имею ли право просить помощи у той, от кого сбежал? Тяжело... — стоит закрыть глаза, как перед взором встает её лицо, и сие причиняет невыносимую муку. Грохот дождя по крыше будки становится всё яростнее. — Я — последний подлец. И все же...»