Мнение второго дяди

Ян Хуалинь жестом указал на толпу, сплевывая при этом: «Как только вы решитесь лечить эту ногу, потраченные деньги будут сродни бросанию мясных булочек собаке — они исчезнут навсегда. Посмотрите на всю нашу семью — и старые, и молодые, на свадьбу пятого брата нужны деньги, на свадьбу шестой сестры — приданое. Сыновья старшего брата тоже подросли, как пшеница, готовая к жатве, один за другим ищут себе пару. Оставим в стороне бездельников третьей ветви, посмотрим на четвертую — четвертая невестка уже родила двух дочерей и снова беременна. Столько ртов нужно прокормить, отец, ты не можешь пожертвовать всеми этими ртами ради одного третьего сына. Все они — плоть и кровь;всем им нужна еда!»

"Второй, ты только и говоришь о деньгах! Я думаю, ты последние годы помогал своему шурину и его старшему брату вести бухгалтерию, и жадность тебя совсем ослепила. Осталась ли у тебя хоть капля братской привязанности? Третьему чуть за тридцать, в самом расцвете сил, а у него трое детей, которым нужно есть. Неужели ты можешь спокойно смотреть, как он становится калекой? Если третий станет калекой, то троих детей третьей семьи будешь растить ты!" – сурово спросил старый Ян у Ян Хуалиня.

Ян Хуалинь скривил губы, встал и развел руками: " Не моя вина, что третий сын калека; это вина его глупой дочери. Если уж действительно хотят лечить ноги, пусть третья семья продаст детей и сама найдет деньги! Чтобы я растил его детей? Смешно! Я и свою жену и детей-то прокормить не могу. Если вы настаиваете на лечении ног третьего, я не буду мешать. Вторая семья отделится и будет жить отдельно. Что касается земли и денег, пусть мать выделит нашу долю!"

"Негодяй!" – старый Ян резко ударил по столу, и чайная чашка перед Ян Хуалинем подпрыгнула. Ян Хуалинь вздрогнул, увидев, как лицо старого Яна потемнело, а мышцы на нем дергались.

В этот момент госпожа Тань, которая до этого дулась и отворачивалась к стене, тоже пришла в ярость. Она схватила подушку, лежавшую позади нее, и метнула ее в Ян Хуалиня.

Подушка была старой, нитки по углам наволочки давно разошлись. От такого сильного броска пух и сухие куриные перья, набитые внутрь, разлетелись во все стороны. Они посыпались, словно снег, на стол, а мужчины, сидевшие за ним, оказались покрыты пухом и перьями.

Госпожа Тан, указывая пальцем на нос Ян Хуалиня, сердито ругалась: "Второй сын, ты неблагодарный волчонок! Мы с твоим отцом еще не умерли, а ты уже скачешь, требуя раздела имущества. Ты специально хочешь нас с отцом довести до смерти, да?"

У Ян Хуалиня был чувствительный нос, и от пуха он трижды громко чихнул. Увидев свирепый вид госпожи Тан, которая, казалось, хотела его съесть, он понял, что разворошил осиное гнездо. Он тут же, улыбаясь, начал умолять: "Матушка, не гневайтесь! Я не это имел в виду. Пока вы с батюшкой живы, как сын смеет..."

"Ты, паршивец! по-твоему, как только умрём мы с твоим отцом, наша семья распадётся? Какие у тебя намерения? Если ты не объяснишься сейчас же, я от тебя не остану!" — неустанно продолжала госпожа Тан, пугая Лю, жену четвёртого сына, сидевшую у кровати. Она поспешно встала, опустив голову, её руки, державшие чашку, дрожали от страха.

Ян Хуалинь стоял у стола, опустив голову, его улыбка больше походила на гримасу, а умоляющий взгляд был устремлен на старика Яна, сидевшего во главе стола.

«Заткнитесь, вы двое! Сядьте уже!» — крикнул старый Ян, и в комнате наконец воцарилась тишина.

Ян Хуалинь, потирая нос, быстро сел обратно, с таким видом, словно ему было даровано помилование.

Старый Ян снова сунул в рот трубку, но курить не стал. Его брови были нахмурены, а лицо темнее донышка котла.

Он вспомнил свою молодость: в подростковом возрасте он уже ушел из дома зарабатывать на жизнь, перепробовав всякую грязную и тяжелую работу. Позже он несколько лет проработал управляющим в уездном городе и скопил некоторый капитал. Он надеялся осесть в уездном городе, приобрести там недвижимость, но тут случился какой-то судебный процесс: его хозяин угодил в тюрьму, а он сам едва не оказался замешан.

Потратив немало денег на подкуп нужных людей, он сумел снять с себя подозрения, но больше не осмеливался оставаться в уездном городе. Как раз в то время госпожа Тан родила третьего сына, и он нанял повозку, чтобы увезти всю семью обратно в родную деревню Чанпин.

Он купил несколько десятков му земли. В лучшие времена он даже нанимал работников и построил нынешний двухдворный двор из глиняных керпичей, наконец-то устроив семью и обретя покой.

Сыновья рождались один за другим, женились, и вот прошли десятилетия. Ртов, которым нужно было есть, стало больше, а земли осталось те же несколько десятков му. Жизнь становилась все труднее, а налоги и сборы росли каждый год. В годы неурожая семье приходилось переживать долгие периоды лишений.

Но он все равно чувствовал, что есть надежда.

Глядя на эту большую семью детей и внуков, старик почувствовал умиротворение. В этом возрасте он не стремился к большому богатству или высокому положению; он просто желал, чтобы его семья жила вместе в гармонии, наслаждаясь простыми радостями семейной жизни.

Мысль о разделении семьи никогда не приходила ему в голову.

Но сегодня вечером второй сын вдруг предложил разделить семью, что привело старика в такое бешенство, что он едва мог прийти в себя.

Старый Ян долго не мог опомниться, сидел как громом пораженный, не в силах перевести дух.

Атмосфера в комнате мгновенно стала гнетущей и напряженной, все опустили головы, боясь произнести хоть слово.

Ян Жуоцин тихо сидела, чувствуя, как напряглось тело госпожи Сунь рядом с ней. Рука, которую госпожа Сунь сжимала, была ледяной, и этот холод пронзил Ян Жуоцин до самого сердца.

Ян Жуоцин слегка нахмурилась. Раз уж второй дядя Ян Хуалинь высказался так откровенно, продолжать расспросы не имело смысла.

"Если человек не думает о себе, то небо и земля его уничтожат". Эти люди, хоть и были родными братьями Ян Хуачжуна, в час беды каждый думал только о себе и своих детях, не желая тащить на себе обузу.

Такова человеческая природа.

Когда вы смиритесь с этим, злиться будет не на что.

Она украдкой взглянула на свою мать. Голова ее была низко опущена, несколько прядей челки закрывали упали на глаза. Но бледный профиль и ледяные пальцы выдавали ее печаль и отчаяние.

Губы Ян Жуоцин сжались в тонкую линию. "Лучше полагаться на себя, чем просить других", — подумала она. Даже если вся семья Ян откажется от Ян Хуачжуна, она не сдастся. Она обязательно найдет способ вылечить его, но ей нужно время.

За столом восьми бессмертны по-прежнему царила тишина, воздух был тяжелым и гнетущим. Через некоторое время старый Ян тяжело вздохнул, его взгляд, казалось, потускнел. Он указал на своего четвертого сына, Ян Хуамина, который ещё не произнес ни слова: "Четвертый, ты и пятый с детства играли с вашим третьим братом. Помнишь, как той зимой ты упал в прорубь у деревенского пруда, и именно твой третий брат прыгнул и вытащил тебя, спас тебе жизнь, хотя сам чуть не погиб. Отец помнит, как ты стоял на коленях у постели третьего брата и клялся, что отплатишь ему за добро. Вы все братья. Твой третий брат тогда спас тебя, не думая о какой-либо будущей выгоде. Но сегодня, я хочу услышать, что ты скажешь по этому поводу".