Кто я?
В деревне все знают, что Толстушка глупа и не понимает ничего из того, что ей говорят, так что это все равно что играть на цитре для коровы[1].
Он сказал это только для того, чтобы почувствовать себя лучше.
Ему казалось, что от пальцев исходит неприятный запах, и он брезгливо вытер их о свою одежду. Затем он перестал смотреть на ту крошечную искорку понимания, которая пыталась зажечься в мутных глазах Толстушки. Мрачно, он вытряхнул из сумки дикие боярышники, не оставив ни одного, затем наклонился, поднял рассыпанные по земле книги, стряхнул с них пыль и осторожно сложил обратно в сумку. Он фыркнул и, не оборачиваясь, быстрым шагом направился в деревню.
Едва он вышел на плотину, как сзади раздался глухой звук "плюх!", похожий на падение чего-то тяжелого в воду.
Он замер, и сердце его сжалось.
Тут же позади послышались испуганные и беспорядочные крики односельчан: "Беда! Толстушка решила уйти из жизни, бросившись в реку..."
…
Под старой акацией во дворе госпожа Сунь, засучив рукава и обнажив две худые руки, присела у большой деревянной бадьи и, склонив голову, принялась стирать одежду.
В большой семье Ян, насчитывающей более десяти человек, кроме самых маленьких и пожилых, все остальные работали в поле. Одежда была тяжелой и грязной, с нее после снятия можно было стряхнуть несколько килограммов желтой глины. Стоило замочить ее в воде, как большой таз воды тут же превращался в густой желтый суп из грязи.
Обычно госпожа Сунь носила одежду к реке у въезда в деревню, чтобы постирать ее. Вода была проточной, стекая с горы Мяньню, что находилась за деревней, и направляясь на восток. Там она заодно могла и овощи для обеда помыть.
Но сегодня все было иначе. Цин'эр[2], которую вчера днем вытащили из пруда поили отваром имбиря, удалось спасти, но состояние ее было неважным.
Вчера посреди ночи у нее поднялся сильный жар, и она всю ночь бредила. Госпожа Сунь и отец Цин'эр не сомкнули глаз, неотлучно находясь у ее постели. Как только рассвело, отец Цин'эр отправился в деревню искать старого лекаря Фу, но, услышав, что тот вчера вечером уехал в город, находящийся в тридцати ли отсюда, вернулся и, посоветовавшись с госпожой Сунь, решил, что это дело не терпит отлагательств.
Затем отец Цин'эр поговорил с дедушкой Цин'эр, и тот отправился на запряжённой волами повозке в город за лекарствами. (п/п: там по тексту вообще не ясно кто из этих двоих отправился в город)
Последние несколько дней были заняты осенним сбором урожая, и всех трудоспособных взрослых в семье отправили в поля собирать рис. По идее, госпожа Сунь тоже должна была там быть.
Но из-за того, что Цин'эр так сильно заболела, никак нельзя было оставить ее и успокоиться. Госпоже Сунь пришлось упрашивать бабушку, чтобы та позволила остаться дома и заниматься хозяйственными делами. За это утро она успела подмести двор, вычистить свинарник, вымыть посуду на кухне, накормить кур, уток и свинью в заднем дворе, а теперь вот перенесла всю одежду семьи во двор и принялась ее стирать.
В то утро она несколько раз заходила в комнату, чтобы проведать Цин'эр, и каждый раз гладила её по голове и давала несколько глотков чая. Ребенок весь день горел как раскаленная печь.
Сунь рассеянно отжимала белье, бросала его в бамбуковую корзину, затем брала из кучи грязной одежды у ног очередную вещь, бросала в таз и начинала стирать.
На ее бледном, исхудавшем лице отражалась тревога. Она то и дело поднимала глаза на солнце, которое уже клонилось к зениту, и прислушивалась к звуку колес воловьей упряжки, доносившемуся с улицы. От деревни Чанпин до ближайшего городка Циншуй было более тридцати ли в одну сторону. Отец Цин'эр уехал уже два часа назад, пора бы ему возвращаться.
Быстро закончив стирку, Сунь встала, кое-как вытерла мокрые руки о свою одежду и торопливо направилась в западную пристройку позади дома.
...
Очнувшись, Ян Жуоцин почувствовала ломоту во всем теле, а в голове все еще стоял гул.
Она только что завершила задание класса "А" и находилась на обратном пути.
Это была ее последняя миссия в качестве спецагента – доставить древнюю картину с каллиграфией в подземный аукционный дом в Лас-Вегасе.
Завершение этого задания должно было стать точкой в идеальной карьере.
Однако в небе над Тихим океаном самолет попал в сильную грозу. В момент крушения она смутно помнила, как из картины внезапно вырвался зеленый луч света и проник в ее тело.
Она упала в море, и ледяная вода хлынула со всех сторон...
Она барахталась в морской воде, пытаясь ухватиться за обломок самолета, который проплывал мимо. Наконец, ее голова показалась из воды, и свежий воздух хлынул в легкие, вызвав у нее сильный кашель, и она резко села.
Внезапный свет резанул по глазам.
Зажмурившись, она медленно открыла глаза, когда жжение в глазах прошло.
Перед ней предстала низкая, ветхая комната с крышей из соломы и потрескавшимися глиняными стенами. В комнате не было ни одного приличного предмета мебели. У стены стоял выцветший шкаф, на облупившемся столе с отколотым краем стоял чайник, два глиняных пиалы были с щербинками, а единственная табуретка имела сломанную ножку, подпертую несколькими кирпичами.
Пол в комнате был неровным и влажным, пропитавшимся запахом плесени и мочи из ночного горшка, стоящего в углу.
Где она оказалась? Никакого холодного морского бриза, никаких обломков самолета – лишь это ветхое, непригодное для жизни место.
Неужели она дрейфовала в море, а добрые рыбаки спасли ее и высадили на берег?
Но ведь на дворе двадцать первый век! По всему миру даже африканские племена не живут в таких убогих условиях.
Ее взгляд упал на деревянную дверь, сквозь щели которой пробивались тонкие лучи света. Она откинула ветхое, влажное одеяло, которым была укрыта, и собралась встать, чтобы подойти к двери и расспросить. Но тут ее взгляд зацепился за пару тряпичных туфель, стоявших у кровати. Цвет их был неразличим, а на пальцах виднелись две дырки.
Она слегка покачала головой, подумав, что пара обуви лучше, чем ходить босиком. Но как только она протянула ногу, чтобы надеть туфлю, произошло нечто невероятное.
Эти пухлые и несколько отекшие ступни явно не её.
Она родилась с парой маленьких, изящных ступней, прекрасных и с ровным тоном кожи, как белый нефрит, а ее ногти на пальцах ног были здоровыми и милыми, как розовые ракушки.
А вот ноги перед ней были грубыми, тяжелыми, с ногтями, которые, казалось, не стригли уже полмесяца. Под ногтями было черно от грязи, а два из них и вовсе были сломаны.
Затем она обнаружила, что и руки у нее не те, что были раньше.
Она была спецагентом, первоклассным международным киллером. Годы тренировок оставили на подушечках ее пальцев толстый слой мозолей. Но она была ценителем красивых рук, поэтому, несмотря на мозоли, остальная часть ее рук была ухожена: нежная, гладкая, как нефрит.
А у рук перед ней ней короткие, толстые пальцы, как редис, замоченный в воде. Ужасные руки!
Она потрогала свои черты лица и, на ощупь, поняла, что это лицо тоже не ее.
Что происходит?
Кто она?
Кто я?
Где это все?
В этот момент в тихой, темной комнате раздался скрип. Старая дверь приоткрылась, и в проеме показался силуэт человека, который торопливо вошел снаружи.
1. Играть на цитре для коровы (или по другим источникам – играть на цитре перед быком) – идиоматическое выражение, близкое по смыслу к русскому «метать бисер перед свиньями». То есть делать что-то бесполезное и бессмысленное с точки зрения того, кто не может этого оценить.
Как и многие китайские идиомы имеет под собой историю происхождения. В данном случае, согласно легенде некий талантливый музыкант (вероятно от нечего делать) решил сыграть на цитре перед коровой, щиплющей травку на лугу. Но не смотря на все усилия юноши корова даже ухом в его сторону не повела. Зато стоило отчаявшемуся парню изобразить мычание теленка и звук летящего гнуса, как корова тут же ожила. Тогда музыкант осознал, что музыка, сколь бы прекрасной не была не способна вызвать у коровы каких-либо эмоций.
Впрочем, к реальности эта «легенда» отношение имеет слабое, поскольку в действительности коровы очень даже любят музыку. Статьей в интернете на эту тему огромное множество.
2. Цин'эр это производное от Ян Жуоцин. 'эр – что-то вроде уменьшительно-ласкательного суффикса.