Глава 3.0

Процессия вошла в Зал Вечного Покоя. Тишина, царившая на улице, казалась лишь бледной тенью по сравнению с той, что окутала это место.

В центре помещения покоилась королева. Гроб из черного дерева, увенчанный стеклянной крышкой, стоял на возвышении. Внутри, на ложе из белоснежного шелка, возлежала королева.

Она была облачена не в платье, а в полный парадный военный мундир — символ того, что она до последнего вздоха была защитницей своего народа. На ее груди покоился эфес парадного меча, а над головой, на специальной подушке, лежала корона. Лицо Дафны было умиротворенным, но бледным, словно высеченным из мрамора. На месте, где должны быть вены, чернели линии, свидетельствуя, что столь молодая особа умерла от болезни.

Мэттью остановился у подножия возвышения. Он не смотрел на гроб. Его скрытый кафаном взгляд был устремлен в пустоту перед собой.

Спенсер встал поодаль, у колонны. Он видел, как аристократы начали входить в зал. Они двигались медленно, с опущенными головами, что-то шепча друг другу. Их взгляды то и дело скользили по фигуре короля.

Первым к гробу подошел герцог Арчибальд ван Кройц. Он склонился в глубоком поклоне, его губы беззвучно шевелились, произнося молитву. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Мэттью, но король не шелохнулся. Подойдя, он выразил соболезнования и ушел, занимая свое место.

Следом подошли граф и графиня Арент с дочерьми. Лилия, одна из дочерей, смотрела на тело королевы с неподдельной скорбью, ее глаза блестели от слез. Затем она на секунду переключилась на Спенсера, стоящего чуть поодаль от короля. Она вздрогнула, когда их взгляды встретились и тут же отвернулась. Но и этих пары секунд хватило, чтобы заметить, как сильно изменился Спенсер с их последней встречи. Вытянувшись в росте, черты лица стали острее и более выражены; от юношеского, 16-летнего лица практически ничего не осталось.

Графиня же была холодна и сдержанна. Проходя мимо Мэттью, она едва заметно поклонилась — жест скорее политический, чем человеческий — и выразила соболезнования.

Но вот в зал вошел герцог Экхарт.

Он шел прямо, его осанка безупречна, как всегда. Он остановился в нескольких шагах от Мэттью. Спенсер насторожился.

Экхарт медленно склонил голову перед телом королевы. Это был идеальный жест почтения. Но когда он выпрямился, его острый взгляд метнулся к фигуре короля.

— Ваше Величество, – произнес он ровным голосом, достаточно громко, чтобы его все услышали, – Примите мои глубочайшие соболезнования.

Мэттью не ответил. Он даже не повернул головы.

Экхарт усмехнулся одними уголками губ. Это было едва заметное движение, но оно не укрылось от Спенсера.

— Какая трагедия… – продолжил герцог, обращаясь уже не столько к королю, сколько к окружающим. – Потерять такую великую женщину… В столь юном возрасте.

В его словах звучал неприкрытый яд.

Король медленно повернулся к Экхарту. Ткань кафана колыхнулась от движения.

— Герцог Экхарт… – голос Мэттью прозвучал глухо и безжизненно. – Вы закончили?

Это был не вопрос. Это был приказ убраться с глаз долой.

Экхарт застыл на мгновение. Его лицо исказилось от гнева и унижения, но он быстро взял себя в руки. Он коротко кивнул и отошел в сторону, растворяясь в толпе знати.

Спенсер выдохнул с облегчением. Мэттью же снова застыл неподвижно.

И так начался его день. Часы тянулись мучительно долго. Аристократы сменяли друг друга бесконечной вереницей: маркизы, графы, бароны… Одни плакали искренне, другие – лишь для вида, бросая на короля оценивающие взгляды. Они видели перед собой не человека, а проблему. «Сможет ли этот мальчишка удержать власть?», «Чего нам ждать теперь?».

Мэттью стоял, пялясь в одну точку. Он не ел, не пил и, казалось, даже не моргал. Кафан скрывал его лицо от мира, а мир – от него.

Спенсер видел все это со стороны и чувствовал растущее беспокойство. За последние десять лет это было впервые, когда он совершенно не мог понять Мэттью.

Ирэн же тихо и робко подошел к гробу матери. После того инцидента на лестнице он сильнее побледнел, заметил Спенсер.

«Почему он так опасается Мэттью?» – не понимал Спенсер.

А Мэттью продолжал стоять у тела женщины, что уснула вечным сном.

Колокола начали отбивать одиннадцать часов вечера, знаменуя приближение нового года.