Глава 19: "Крик бездны"

Глава 19 "Крик бездны"

Зал дышал.

Слизистые стены пульсировали, обливая пол густой синевой жижей. Каждый вдох Артёма наполнял лёгкие запахом гниющего мяса и ржавого металла. Под ногами – не камень, а что-то живое, тёплое, прогибающееся под весом, как разлагающаяся плоть.

В центре, на троне из сплетённых человеческих костей, сидел Он.

Шестерёночного Болтуна.

Его левая половина была трупом. Кожа свисала клочьями, обнажая почерневшие мышцы, по которым ползали толстые белые личинки. Глаз не было – только пустые впадины, из которых сочилась густая синеватая слизь, капающая на грудь и разъедающая плоть до кости.

Правая сторона – механический кошмар. Бронзовые пластины, вросшие в тело, шестерни вместо рёбер, гидравлические жилы вместо мышц. Лицо наполовину скрыто под металлической маской, из-под которой капало чёрное масло, смешиваясь с гноем.

Он поднял руку – костяные пальцы с хрустом сломались, и из разорванной плоти вылезли ржавые шестерни, скрежещущие, как голодные звери.

Пальцы впились в собственный рот, рванули – и вырвали язык.

Длинный, сине-багровый, обмотанный колючей проволокой, он упал к ногам Артёма, извиваясь, как подстреленный змей.

— "Кричи", — прошептали стены.

Не звук – ощущение, будто что-то копошится в ушах, царапая изнутри череп.

Артём поднял язык.

Он был тёплым и липким, как свежевырванное мясо. Проволока впивалась в пальцы, сочась чёрной кровью.

Он засунул его в рот.

Язык прилип к нёбу, щупальцевидные отростки впились в горло, разрывая слизистую. Кровь хлынула в пищевод, но боли не было – только жуткое распирание, будто внутрь него вливали что-то чужое, что тут же начало пульсировать, как второе сердце.

— "ГОВОРИ!"

Артём открыл рот – и первое слово вырвалось само:

— "МАТЬ!"

И её образ исчез.

Не просто стёрся – словно её никогда не существовало.

Стены содрогнулись. Из щелей между шестернями выползли чёрные жилы и впились в его тело. Одна пронзила плечо – но вместо боли пришло ощущение пустоты, будто часть плоти просто перестала быть его.

Дед, стоявший рядом, закричал:

— "КРОВЬ!"

И его вены побелели.

Он забыл её цвет.

Артём кричал снова:

— "СТРАХ!"

И перестал бояться.

Даже когда его пальцы начали слипаться, превращаясь в бесформенную массу. Даже когда кожа на ногах лопнула, обнажая мышцы, которые медленно синели и твердели.

Дед рычал, теряя себя:

— "РУКА!"

И его культя покрылась плесенью.

— "ПАМЯТЬ!"

И он перестал узнавать Артёма.

— "СМЕРТЬ!"

И продолжал дышать, хотя его лёгкие уже сгнили.

Язык раздулся, заполняя рот Артёма.

Он не мог дышать – щупальца проросли в лёгкие, заполняя их синей жидкостью. Кожа на лице лопнула, обнажая мышцы, которые начинали сливаться в единую массу.

Дед, уже наполовину ставший частью трона, ударил его.

Артём выплюнул язык.

Он упал на пол и исчез в трещине, оставив после себя кубок – выточенный из чёрного кости, наполненный густой багровой жидкостью.

Трещина в полу сомкнулась, поглотив язык Плакальщика, но в воздухе осталось дрожание — будто сама пустота содрогалась от их слов.

Кубок лежал перед Артёмом.

Чёрный, как обугленная кость, с прожилками багрового, словно внутри него пульсировала чужая кровь. Жидкость внутри была густой, мутной, с мерцающими в глубине тенями — словно в ней плавали обрывки забытых воспоминаний.

Артём потянулся к нему.

Кожа на его пальцах слезла.

Он не почувствовал боли — лишь холодное прикосновение кубка, которое прошло сквозь плоть, коснувшись костей.

— Возьми его, — прохрипел дед. Его голос был уже чужим, разорванным, будто слова продирались сквозь ржавую решётку.

Один глаз деда затянула сизая плёнка, а изо рта капала чёрная жижа. Он стоял, но его ноги уже врастали в пол, сливаясь с живой плотью этажа.

Артём сжал кубок.

И мир разорвался. 

Стены зашевелились, застонали, и вдруг — расползлись, как гниющая плоть.

Трон Плакальщика рассыпался в груду костей, а сам он исчез, словно его никогда не было.

Перед ними открылся проход — узкая щель в стене, затянутая плёнкой слизи.

— Идём, — прошептал Артём, но дед не двинулся.

— Я не могу.

Его ноги слились с полом, пальцы превратились в корни, впившиеся в плоть этажа.

Кубок дрожал в руках Артёма, словно живой. Багровая жидкость внутри переливалась, отражая в своих глубинах обрывки теней — чужие жизни, чужие потери.

Дед стоял, медленно превращаясь в часть этажа. Его ноги уже срослись с полом, кожа покрылась трещинами, из которых сочилась синеватая слизь. Глаза помутнели, но в них еще теплилась искра — **последний отблеск того, кем он был**.

— Выпей, — прошептал Артём, протягивая кубок.

Дрожащими руками дед взял его. Его пальцы, наполовину сросшиеся в бесформенную массу, с трудом обхватили черную кость.

Он поднес кубок к губам.

И сделал глоток.

Тишина.

Потом — взрыв.

Кровь хлынула из его рта, но не алая — чёрная, густая, как смола. Она обволокла его тело, затягивая раны, выталкивая из плоти ржавые шестерни, личинок, гниль. Кожа на глазах затягивалась, мышцы восстанавливались, кости вставали на место с хрустом, будто кто-то перематывал время назад.

Его культя зашевелилась.

Из обрубка плеча вырвался кровавый росток — кость, мясо, жилы, кожа — рука отрастала заново, обретая форму.

Но самое страшное было в глазах.

Они вспыхнули.

— Артём... — голос деда был его настоящим, грубым и живым, без хрипа, без скрежета.

Он вспомнил.

Всё.

За что он здесь.

За что они оба здесь.

Он встал, отряхиваясь от остатков слизи, целый, здоровый, человек.

Но кубок был пуст.

— Ты... — Артём попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

Дед посмотрел на него. И в его взгляде была благодарность.**

И ужас. 

— Мы идём дальше, — только и сказал он, сжимая кулак новой руки.

Кубок исполнил своё предназначение.

Но Бездна не прощает долгов.