Судебный приговор

Рынок встретил меня всё той же показной жизнью… шум, топот, звенящий смех… будто в этом месте никогда и не было боли, крови, отчаяния. Всё повторялось, как заведённый механизм. Те же прилавки… те же продавцы, те же крики на полтона громче, чем того требовала необходимость.

Никаких карманников… никаких пьяных, которым захотелось бы бросить вызов первому встречному. Ни одного инцидента, за который стоило бы выхватить меч и заставить чью-то руку больше никогда не касаться кошельков… ни пальцы отрезать, ни кости ломать не пришлось.

Тут не выживали. Здесь — жили.

Просто. Грубо. По-людски.

Продавали одежду, еду, орудия труда. Всё — по цене, за которую не стыдно. Всё — чтобы хватило на следующий день. Здесь не было места роскоши. В этом городе научились ценить не выгоду… а потребность. Лишь те, кто приезжал снаружи — торгаши из иных провинций, — пытались продать оружие по цене жизни или вино за золотые монеты. Они жили моментом. Тратили, как будто завтрашнего дня не будет… и, честно говоря, часто его для них и не было.

Здесь любили мелочь. Ценили каждую медную. Даже редкие вещи здесь можно было купить, если знать, где искать… и быть достаточно упрямым, чтобы дождаться момента.

Но я… я был здесь не за этим.

— Где же вы… где прячетесь… — прошептал я, почти беззвучно, глядя сквозь тела и лица… сквозь улыбки, сквозь ткани, сквозь кожу.

Мои глаза… они не искали товары. Они искали людей.

Алые зрачки будто вгрызались в каждую фигуру, проходящую мимо. Я различал всё: преступников, наёмников, убийц и просто уставших людей. Людей… за спинами которых стояли мёртвые. Они не всегда смотрели злобно… не всегда обвиняли. Одни — душили их, другие — обнимали. Всё зависело от причин… от того, зачем они отнимали жизни. Одни — ради защиты. Другие — ради наживы. Третьи… просто потому что могли.

Цвета аур сливались в какую-то безумную радугу, смесь энергии, тревоги и памяти. Каждый оттенок — как игла, пронзающая глазные нервы. Я уже привык… почти. Но всё же — боль возвращалась. Не такой острой, как раньше… но всё равно сильной. Достаточной, чтобы заставить колени дрожать. Чтобы руки теряли контроль. Чтобы захотелось… сдаться.

И тогда — я увидел её.

Алую нить.

Тонкую, почти невидимую… но отчётливо знакомую. Она будто прорастала в этот мир из иного слоя. Вела меня… вела туда, где находился тот, ради кого я сейчас оказался здесь…

— Так вот вы где… — прошептали губы сами собой. Лицо невольно исказилось… морщины прошли по лбу, словно шрамы ярости. Я нахмурился, как зверь, учуявший запах своей добычи… мышцы рук дрожали, ногти вгрызались в ладони — хотелось разорвать. Плоть, глотку, сознание — не важно. Всё.

Но я сделал вдох. Один. Второй. Третий… И только тогда — опустил голову. Сбросил напряжение… настолько, насколько это было возможно. Сжал зубы. Сделал шаг.

Здание, к которому вела меня аура, ничем не выделялось. Потёртые стены, покосившаяся вывеска. «Молодой Гвинт». Название, за которым пряталась незначительная пивнушка… место, где полуспившиеся воякизабывались в бокале дешёвого пойла и на полчаса забывали, что мир вокруг — гниёт.

Местечко, где теряли остатки чести ради удовольствия. Где продавали время — за дофаминовый всплеск в венах. Где сквозь пары алкоголя звучал хриплый смех, и в тех нотах слышалась усталость… и грязь.

Они пили. Но на что?

Я уже знал.

Они крали. Продавали. Убивали. Зарабатывали грязью и потом. И теперь… один из них здесь. Я это чувствовал.

И, возможно, уже через минуту… они почувствуют меня.

«Наёмные суки…» — короткая, как удар в живот, мысль, вырвавшаяся из нутра, даже не из разума — из того места, где всё болит… глубже сердца, ближе к ярости. Ладонь, мокрая от пота и злости, сорвалась к ручке двери… я хотел вломиться… хотел… но не сделал этого. Просто толкнул. Спокойно. Тихо. Почти бесшумно. Не так, как кричит разбитое внутри, а так, как поступает тот, кто не может больше кричать, чтобы не сорваться, не потерять рассудок… не убить всех, даже если очень, очень хочется.

Я ведь не пришёл вырезать всех подряд… хоть внутри — именно это и шепчет… каждый шаг, каждый взгляд. Я пришёл за ними. За теми, кто… кто оставил её вот такой… сломанной… тёплой и молчащей… будто её душа больше не хочет говорить со мной. За тех, чьи руки оставили следы на её теле, в её глазах… и в моей голове. И пусть я не знаю всех поимённо… пусть я не видел лиц… но я чувствую их. Узнаю по взглядам, по запаху… по ауре… той гнили, что прячется под кожей.

«А вот и я… долго же мне пришлось вас искать…» — проговорил тихо, почти беззвучно, как если бы говорил не им, а себе. Для них, наверное, прошёл всего час… может два. Но для меня — даже это короткое время стало пыткой. Пока они сидели здесь… я держал её в руках. Пока они пили, смеялись, ели… я слушал, как она пытается дышать, как дрожат её пальцы, как не может сказать ни слова… И я не знаю, как, но за это время я успел сгореть. Словно прожил не полдня, а месяц. Время для меня исказилось. Каждый миг — как ожог. Мне казалось, даже волосы стали белее… и вряд ли из-за старости. Это было не просто время — это был ад, растянутый по нервам… и плевать, как я выгляжу сейчас. Плевать, что подумают. Плевать на последствия. Я не собирался уходить живым, если это не закончится.

Бар. Пахло дубом, потом, жиром… и чем-то ещё. Место — будто сцена. Люди — как декорации. Стойка встретила меня первым. За ней — мужчина… молодой, спокойный. Протирал кружку так, будто не было ничего важнее в этом мире. Его руки двигались в ритме, в котором не было страха. Не было и понимания. Он жил, как будто всё хорошо. Его аура… белая. Пустая. Без следа вины. Я чувствовал — не он. Он не прикасался. Он не участвовал. Он даже не представлял, кто я и зачем я пришёл.

— Новый… посетитель? — Голос как из колодца. Без оттенков, без чувств. Просто звук. Его глаза медленно, лениво открылись. Он не понял, кто перед ним… он просто жил, в отличие от тех, кто сейчас доживал последние секунды.

И тогда я увидел их. За столиками. На деревянных стульях. В тусклом свете, затопленном кроваво-оранжевыми бликами заходящего солнца. Их было двадцать… может больше. Я не пытался считать — я чувствовал. Один за другим… взгляды поднимались, словно по команде. Один за другим… глаза смотрели на меня, и в каждом я видел… её. В каждом — отражение её страха. Её боли. Её тишины. Они забрали куски её души… вырвали… и теперь, по каким-то извращённым законам мира — просто жили дальше.

«Х… ха…» — голос сорвался в горло. Смех. Безумный. Без причины. Без шутки. Я не знал, почему смеюсь… может, потому что не могу плакать. Может, потому что легче смеяться, чем признаться, что тебя разрывает на части. Я смеялся — и ненавидел. Смех… это всё, что осталось. Единственный способ не сломаться здесь и сейчас.

— «Ради чего?» — слова упали на пол, как стекло. Даже я не сразу понял, что сказал это вслух. Ради чего вы это сделали?.. Что вы хотели получить?.. Деньги? Развлечение? Ощущение власти?.. Вы были толпой… она была одна… одна… И вы всё равно решили, что можно.

Их ауры… сгнившие. Как трупы под солнцем. Чёрные, липкие, мертвые. Если бы были мухи — они бы слетелись… облепили бы каждую из этих падалей. Их души воняли так, что хотелось вывернуть себя наизнанку и не дышать никогда. Только один — один был не такой. Бармен. Он был чист. Он не касался. Он не участвовал. Он… выживет.

— «Один сегодня точно выживет…» — пронеслось в голове. Не обещание. Констатация.

Я уже собирался заговорить, но меня опередили.

— Ты у нас новенький или что?.. — Мужчина, в возрасте, не старик — но с тем голосом, что звучит так, будто ему давно нечего терять. Он говорил легко. Весело. Слишком весело…
— Не видел тебя раньше… ха… ну вот где же ты был раньше… такое веселье пропустил…

Я застыл. Не потому, что боялся. А потому, что снова не понял… Как можно говорить ТАК? Как будто ничего не случилось. Как будто… он гордится? Он был рад. В его голосе была настоящая, чистая, блядская радость. Радость — за то, что они сделали. За то, что случилось сегодня. За то, что я до сих пор не могу выкинуть из головы.

— Прикинь, мы сегодня кое-кого очень знатно побили… и нам ещё и за это заплатили, представляешь?.. Наш босс был очень рад такой сделке… но знаешь…

И тут…
улыбка.
Улыбка на его лице.

И я больше не чувствовал пальцев.
Кулаки сжались сами. Зубы — скрипнули.
Я не был человеком. Не в этот момент.
Я был… местью.
Сквозь кровь, боль, дрожь…
Я больше не видел в них людей.
Только… мишени.

— Даже дело не в деньгах, а в том… как она кричала… — Его голос стал тише, почти интимным, будто он делился сокровенным, чем-то личным, чем-то, что вызывало в нём особое удовольствие. Он улыбался не губами, а глазами — будто прокручивал в голове ту самую сцену, смакуя каждый миг, каждую секунду боли и страха, которые тогда звучали в голосе Неро.
— Ты бы только слышал… эти вопли… не крик — чистая, первобытная мольба… желание выжить, желание, чтобы хоть кто-то её пожалел… — Он вздохнул, выпрямился, развёл руками с какой-то театральной грустью, будто сожалел не о сделанном, а о том, чего не успел сделать.

— Убежала, чертовка… — сказал он почти ласково, как будто не про жертву говорил, а про давнюю любовницу, что ушла без прощания.
— А мы ведь даже не успели… даже не начали… самое интересное… — Его голос смягчился, потёк в слова, словно яд… сладкий и густой.
— Ах… как же ей это удалось? Я ведь… — он слегка качнул головой, вспоминая,
— я ведь каждый палец её пытался переломать…

Но договорить он не успел.

В какой-то момент его лицо замерло… сначала непонимание… потом лёгкое удивление… затем ужас… Он замер, как кукла, у которой выдернули шнур. Его уши, мелкие, скрытые под неаккуратной стрижкой, дёрнулись — он услышал. Один-единственный звук. Глухой… тяжёлый… тупой. Звук того, как массивное бревно, которое стояло у входа, с глухим щелчком встало в щеколду, отрезая путь назад.

— Эй… парень… что ты… — голос дрогнул. Он не договорил. Из-за его спины показалась другая фигура — приземистый карлик с узкими плечами, которые нервно вздрагивали от холода страха. Он выглядывал исподтишка, будто надеялся спрятаться за чужой спиной и отсидеться.
— Что ты делаешь?.. — прозвучало это, но уже неуверенно, не так, как минуту назад.

Я не ответил.

Моё тело двигалось само. Без эмоций. Без мыслей. Как будто я перестал быть человеком и стал… тем, чем становятся те, кто прошёл точку невозврата. Руки — нет, не руки… мои тени, мои осквернённые пальцы — подняли бревно… тяжёлое… покрытое пылью, с заусенцами, что врезались в кожу… и с неестественной тишиной опустили его в крепление. Звук этого щелчка, короткого, как выстрел… разделил вечер на “до” и “после”.

Бар будто замер.

В ту же секунду… воздух стал гуще. Голову окутало напряжение, как будто стены напитались страхом и сжались. Кто-то сглотнул — слышно было, как хрипло и громко прошло по горлу. Кто-то — резко, как при судороге — отодвинул стул. Дерево заскрипело, половицы под ногами затрещали. Один уже тянулся за мечом… дрожащей рукой, будто тянулся не к оружию, а к последнему шансу.

Я стоял. Просто стоял.

И чувствовал, как на меня смотрят. Каждый взгляд… как лезвие. Кто-то пытался просканировать меня — оценить, понять, друг я или враг. Но… в этот момент они поняли.

Я чужой.

Не из их банды. Не из их мира. Не из тех, кто приходит сюда выпить и забыться… Я был чужим в их логове… волком в овечьей шкуре… Чужим — а значит, опасным.

И в этой тишине, в этом затянутом страхом дыхании зала, родилась одна истина…

Либо я не выйду отсюда живым…
Либо они будут страдать… долго… мучительно… каждый из них… до последнего…