Дар видеть большее…

[Отлично, Хэн… найди их. Найди этих ничтожных, вонючих тварей… и покажи им, что значит играть с чужими телами, с чужими чувствами, с чужими жизнями… Покажи им, что есть границы, за которые не заходят даже самые изломанные души. Покажи, кто здесь тот, кому можно забирать жизни… и кто — просто мясо, не заслужившее даже жалости..] — голос Амулета звенел в черепе, как ржавое лезвие, скребущее по кости изнутри. Он усиливался с каждой мыслью, с каждым ударом сердца. Чем сильнее я злился… чем ближе подбирался к точке, где нет возврата… тем громче он становился. Громче… и роднее.

Я уже не понимал — это мои желания?.. Или его? Где он заканчивается, а где начинаюсь я?.. Или… всё гораздо хуже?..

Но в одном я был уверен — Неро должна быть отомщена. Потому что если нет… тогда всё это зря. Тогда она страдала напрасно. Тогда я — трус. Тогда я… никто.

— «Одно дело отомстить… другое — найти…» — я выдохнул это вслух, будто вырвал из себя что-то ненужное, скользкое, болезненное. Внутри было пусто… слишком пусто, чтобы думать, чтобы чувствовать, чтобы дышать. Я не знал, с чего начать. Где искать. Но тело двигалось само — выносило меня за порог, в ночь, где холодный воздух впивался в кровь, где стены хостела уже казались гробницей.

И вот тогда… тогда он снова заговорил…

[Ты ведь чувствуешь, да?.. У каждого — своя аура. Свой след. Свой запах. Своя гниль. Ты можешь определить, сколько боли человек принёс в этот мир. Сколько раз убивал — не обязательно телом. Иногда взглядом. Иногда словом. Иногда — просто молчанием в тот момент, когда молчать было нельзя…]

[Ты, Хэн… ты особенный. Благодаря мне ты видишь больше, чувствуешь глубже. Не потому что ты проклят. А потому что ты… стал ближе к истине. К тому, кем всегда должен был быть.]

И в этом голосе было что-то ещё… что-то мерзко-отеческое. Как будто он гладил меня по голове… за то, что я потерял. За то, что я страдаю. За то, что… я выжил, а она — страдает…

[Пойми же… её боль — твой шаг вперёд. Кто-то страдает, кто-то ломается, кто-то умирает — чтобы ты мог расти. Разве это не прекрасно? Разве это не честно? Один страдает — другой становится сильнее. Так было всегда.]

Я замер…

«Честно?..»

«Прекрасно?..»

Ты, мразь… ты только что назвал её страдание платой за мою силу?

Внутри что-то рвануло. Скрутило. Перевязало узлом, который не развязать. Его слова пытались проникнуть глубже… поселиться. Устроиться. Остаться.

И на мгновение… я почти позволил.

Почти…

[Ну, ты думай, конечно… Сам решай. Это ведь твой путь. Не я захотел сделать тебя проводником. Это ты сам пошёл… И поверь мне, Хэн — пожертвовав одним, ты получишь всё. Всю силу. Всю ясность. Всю правду. Разве не этого ты хотел?..]

Хрип… в груди. Злость… в горле.

Я чувствовал, как он приближается. Как будто стоит у меня за спиной и шепчет прямо в мозг. Слизкий. Насмешливый. Уверенный, что я уже почти пал.

И тогда… я сжал кулак. До боли. До треска.

И, не колеблясь — ударил.

Прямо себе в челюсть. Изо всех сил.

Костяшки хрустнули, губа треснула, вспышка боли прорвала темноту. Алая птица пронеслась перед глазами, вспыхнув и исчезнув. И вместе с ней — он.

Я тяжело дышал. Вкус крови на языке. Пульс — где-то в глазах. Руки дрожали, но в этом дрожании была суть. Я был ещё жив. Я был… ещё собой.

«Хозяином моих мыслей… остаюсь я. Не ты.»

Никогда — ты.

— «Ну что… теперь у тебя не получается поговорить со мной, да?..» — выдавил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как каждая буква царапает горло, словно ржавый гвоздь. Слова не звучали — они рвались наружу, как рвутся вены под слишком высоким давлением. Амулет молчал. Его голос, совсем недавно вкрадчивый, цепкий, змеиной обвивкой скользящий вокруг моих мыслей… исчез. Он застыл в памяти, как застывает дым в опустевшей комнате. Я ощущал его… где-то в глубине, в тени своей души. Но теперь — он был слабым. Таким слабым… будто и вовсе никогда не существовал.

«Ты… мой. Ты сам назвал меня поводырём — значит слушайся. Значит подчиняйся. И не смей... не смей говорить о жертвах, как о чём-то должном…»

Я продолжал говорить, грызть его, давить… но он не отвечал. Его молчание… было сладким. Оно давало ощущение власти. Мимолётное, как утренний туман… но всё же моё.

Люди вокруг… смотрели на меня так, будто перед ними разыгрывалась сцена из дешёвого спектакля: парень бьёт сам себя по лицу, стоит на ногах, что-то шепчет… Безумец. Жалкий. Жалобный. Их взгляды были вязкие, липкие… некоторые — осуждающие, другие — полные страха, но большинство… просто равнодушные. Никто не подошёл. Никто не спросил. И это… это было самым пугающим. Будто бы всё это уже стало нормой. Будто они давно привыкли… что в этом городе люди сходят с ума прямо на улицах.

Слова амулета… его обещания… способности, о которых он говорил… Я не понимал. Не знал, как ими пользоваться, не знал — что значит видеть больше. Не знал, как заглянуть туда, куда другим не позволено. Но… я чувствовал. Где-то на грани. Где-то за гранью…

Стоило мне прищуриться — мир начал искажаться. Грани очертаний поплыли, лица людей… стали будто написаны акварелью. Искажённые, призрачные… белые силуэты с разными оттенками. Кто-то был синим, кто-то — золотистым, кто-то — серым. И только дети… светились ослепительным, чистым белым. И тогда я понял — это и есть аура. Это и есть то… что я должен был увидеть.

Но стоило мне повернуть голову в сторону рыночной площади — и я… почувствовал. Что-то щёлкнуло внутри. Всколыхнулось. Волна… похожая на ту, что билась в груди Неро, когда её… ломали. Я… ощутил её страх. Её панику. Её… крик, застрявший внутри. Это было… как запах. Как привкус ржавчины на языке. Она оставила след… и я знал, куда идти. Я знал, что делать. Я знал, кого искать.

— «Отлично…» — прошептал я, чувствуя, как в голосе дрожит хищная решимость. — «Пора сделать то, что я хотел…»

Но я не успел сделать и шага. Что-то внутри… оборвалось. Резкий хлопок — будто кто-то выстрелил в мой череп изнутри. Я оступился… опустился… мир качнулся… и тут же меня пронзила боль. Не тупая. Не ноющая. А… чистая. Слепая. Абсолютная. Будто раскалённый штырь проткнул глазные яблоки. Будто факелом мне выжигали зрачки… боль была такая, что я не закричал — я задыхался. Пальцы сами потянулись к лицу… ногти впились в веки, в кожу, в плоть… пытались вырвать из глаз эту боль, эту пульсацию, этот жар.

— «Ч-что это… что за… херня?..» — прохрипел я, уже не узнавая собственный голос. Он дрожал, он… срывался на стоны. На рычание. Я не дышал — я глотал воздух, как будто он был водой, как будто я тонул. Глаза… вздулись. Пульсировали. Капилляры лопались, как нити под напором. Мир перед глазами покрылся алым. Всё заливалось багровым светом, как будто кто-то снаружи плеснул кровь на само небо.

Каждое биение сердца отдавалось в глазах — молотом. Каждое движение — как хлыст. Я стоял на одном колене, цепляясь за воздух… лицо искажено гримасой, дыхание — как у зверя в западне. И мне казалось… что если я сейчас не умру — то превращусь во что-то иное. Что-то… чужое.

— «Х… ха… ты не сказал! Не предупредил, ублюдок… что у этой силы есть цена!..» — Я прохрипел, захлёбываясь словами… они рвались наружу не как голос — как крик, как агония, как чистая ненависть, сдавленная в груди.

Я не мог дышать… мысли были как гвозди, вбитые в череп… каждая попытка сосредоточиться — новая вспышка боли, что вспарывала череп изнутри. Глаза горели — не от света, а от чего-то глубже… как будто я открыл в себе кран, через который кто-то вливал в череп расплавленное железо. Внутренний голос умолкал… исчезал, растворялся в панике. Я почти не понимал, что говорю. Просто… сжимал зубы, сжимал рукоять меча, и… да, я смотрел на него. На острие. На блеск клинка.

Часть меня… уже взвешивала: а может… выколоть их к чертям? Чтобы всё это прекратилось? Чтобы избавиться… от этой боли… от этой пытки… от этого дара.

Вот она — цена. Цена за то, чтобы видеть больше. За то, чтобы заглядывать туда, куда человек не должен даже смотреть. И я… я не был готов. Я думал, что готов, но — нет. В какой-то миг мне показалось, что это было худшим решением в моей жизни.

Но потом… мысль. Тонкая, хрупкая, как паутина. Если использовать чаще — привыкну. Если выдержу сейчас… если выживу в этой боли — она станет меньше. И тогда… я смогу. Смогу смотреть. Смогу видеть. Столько, сколько захочу. Столько… сколько будет нужно.

Эта мысль… вцепилась в меня, как когти. Пронзила — и не отпускала. Я не мог позволить себе сдаться. Не теперь. Не после того, как стоял на месте двадцать минут… как тупо корчился на коленях, беспомощный, жалкий. Я не сделал ни шага к мести. Ни одного.

Эта слабость… была непозволительна.

С яростным рывком я ударил кулаком в землю, словно в лицо самому себе. Хрустнули пальцы, прошла волна боли по костям — и я… встал. Молниеносно, резко, будто кто-то натянул струну внутри меня и отпустил.

Я держался за лицо, чувствуя, как пальцы дрожат… но всё равно стоял. Боль всё ещё пульсировала… но я сковал её, запер в маске. Это не был триумф — это был чистый инстинкт. Я просто… не мог позволить себе лежать дальше.

Потому что знал, куда идти. Знал, кто виноват. И знал — что эта месть не остановится только потому, что я не понимал, как с ней справиться.

Шаг. Второй. Третий. Я двигался, как будто сам толкал себя за спину, стиснув зубы, не глядя по сторонам. Каждый шаг резал мышцы — не физически, морально. Мозг всё ещё пытался найти способ… сбежать. Остановиться. Но я уже не слушал.

Постепенно… боль отступала. Не исчезала — она просто менялась. Переставала быть агонией — становилась напоминанием. Предостережением. Я продолжал идти, и каждый шаг приближал меня к тому самому краю, за которым… уже не будет обратной дороги.

Дорога… куда она вела? К концу? Или к началу?.. Я не знал. Но… она вела туда, где меня ждали. Те, кого я должен был защитить. И те… кого я должен был наказать.

Впервые я действительно понял — я стал ближе. К тому, чтобы защищать. К тому, чтобы быть не просто отголоском чужой воли… а собой. Пусть я не принимал методы Амулета. Пусть я презирал его философию… но в одном он был прав: я должен был видеть больше. Чтобы делать больше.

Я не собирался идти по его стопам. Не собирался слепо следовать. Но я… уже делал первый шаг. Я впитывал силу, даже если ненавидел её. Потому что иначе… я бы остался никем.

Мир снова обретал форму. Глаза фокусировались. Улицы, освещённые лунным светом, выглядели почти мирно. Почти… нормально. Люди пили, смеялись, проходили мимо — всё это было иллюзией. Хрупкой маской, надетой на гниющий череп.

И эта маска… скоро треснет.

Потому что где-то там… кто-то осмелился обидеть её. Несчастную, розоволосую… беззащитную. И они… заплатят. Один за другим. За каждый шрам. За каждую слезу. За каждый момент, в котором я не успел…