Святая и признание

Когда Мицуки узнал, как Ая жила до сих пор, в каком окружении росла, первое, что он почувствовал, было не жалостью и не восхищением. Не «бедная ты», не «как же ты старалась».

Нет, ему просто показалось, что даже рассказать об этом должно быть мучительно. Больно. Тяжело.

Точнее, нет. Наверное, всё это было куда страшнее, чем он вообще мог вообразить. Он этого не понимал и не собирался делать вид, будто понимает. Ему казалось неправильным говорить что-то от себя, исходя из собственных ценностей, когда он никогда не был на её месте.

Конечно, ему было жаль Аю, и ему хотелось поддержать её, которая даже сейчас продолжала держаться одна. Но что именно надо сказать, он не знал. Одно он понял точно: Ая ошибается, когда считает себя обузой.

Виновата была не она, а её отец. Именно он, будучи женатым, завёл роман на стороне. Именно из-за него всё это случилось. Не надо было изменять. Не надо было заводить ребёнка вне брака.

Но сказать это ей Мицуки не мог. Если бы он заговорил так вслух, это прозвучало бы так, будто он сам отрицает её существование. А причинить ей такую боль он не хотел.

Да и ещё одна мысль, как ни мерзко это звучало, в нём тоже была. Из-за всей этой истории он встретил её. Конкретную девушку по имени Ичиносэ Ая. И потому не мог отвергнуть всё целиком.

— ...Что тут вообще правильно?

Пробормотав это, он складывал в пакет купленные в супермаркете готовые блюда.

Сегодня Ая собиралась домой к отцу. Ещё вчера вечером она предупредила, что, может быть, не сможет прийти готовить ему ужин, так что сейчас Мицуки закупался сам.

Он всё думал, о чём она сейчас говорит с отцом, не тяжело ли ей там, не случилось ли чего. После вчерашнего разговора тревога не отпускала. Но он не знал ничего и не решался лезть с расспросами.

— Эх... ладно, домой.

Если Ая сама ничего не расскажет, он всё равно ничего не сможет сделать. От этого у него вырвался вздох. Настроение и без того было дрянным, а с самого утра ещё и лил дождь, так что выходить на улицу было вдвойне тоскливо. Раскрыв зонт, он зашагал к своему дому. Путь показался длиннее обычного, наверное, именно потому, что на душе было тяжело. Он так мрачно смотрел себе под ноги, что почти всё время шёл, опустив голову. К счастью, людей на улице почти не было, и ни в кого он не врезался.

Когда приду домой, поищу ей какие-нибудь видео.

Он заметил это ещё тогда, когда они спасали Удона: Ая любит кошек. Когда по телевизору показывали котов, её тёмно-карие глаза начинали прямо сиять. Если удастся найти забавные или милые ролики с кошками и хоть чуть-чуть поднять ей настроение, уже хорошо. На это ему времени не жалко.

Я не могу решить её проблемы. Но хотя бы хочу, чтобы девушка рядом со мной улыбнулась.

Он мысленно приободрил себя. Пока Мицуки дошёл до дома, настроение уже немного выправилось, и он наконец поднял голову, которую всю дорогу держал опущенной.

Именно поэтому он и заметил её в завесе дождя, затянувшей весь тускло-серый мир. На скамейке в парке рядом с домом сидела девушка. Без зонта. С пустым взглядом.

Сначала ему даже показалось, что он ошибся. Но время, проведённое рядом с ней, не оставляло сомнений: это была она.

Он и сам не понял, когда сорвался с места. Разбрызгивая лужи, он подбежал к скамейке.

— Эй. Ты что здесь делаешь?

Когда он окликнул её, Ая медленно повернулась. Промокшая чёлка прилипла ко лбу.

— А, это ты, Мицуки-кун. Здравствуй.

— Сейчас не время для «здравствуй».

Он разозлился оттого, что она пыталась делать вид, будто всё в порядке, хотя глаза у неё были совершенно пустые, без всякого света. Было ясно: в родительском доме что-то случилось. Иначе он просто не мог объяснить, почему она сидит под дождём без зонта.

— Пойдём домой.

Он взял её за тонкую руку, собираясь поднять, но Ая не встала.

— Я ещё немного посижу здесь, так что иди домой один.

Слишком сильно тянуть он не хотел, чтобы не сделать ей больно, и потому отпустил руку. Для такого маленького тела упрямства в ней было неожиданно много.

— И чего ты здесь собираешься сидеть?

— Не знаю.

— Тогда тем более домой. Простынешь ведь.

— Наверное. Но никого ведь не волнует, что со мной станет. Так что неважно.

— Ещё как важно. Я вот здесь.

Говоря это, он ткнул пальцем себе в грудь. Ая в ответ нахмурилась, сузила глаза и тихо произнесла:

— ...И что ты можешь, даже если так говоришь, Мицуки-кун?

Голос у неё был ледяной. Холодный, очень холодный. Такой, которым отталкивают целиком, без остатка. Раньше она с ним так не говорила. Мицуки не смог найти слов.

— Сколько бы ты ни переживал, я всё равно не впущу тебя к себе домой ухаживать за мной. И твою жалость тоже не приму. Тогда что ты вообще можешь?

Это было почти как в тот день, когда он стал для неё подушкой на лестнице. Будто их отношения откатились к самому началу. Будто всё время, которое они провели вместе, просто исчезло.

Тяжело. Гораздо тяжелее, чем тогда.

Наверное, потому, что теперь они уже стали друзьями, её слова били так глубоко. Ему даже захотелось по-дурацки расплакаться.

— ...Да. Ничего.

— ...Вот видишь? Ты бессилен. Если будешь торчать тут дальше, только помешаешь. Иди домой.

И ведь именно она сейчас заставила его услышать слово, которое сама ненавидела сильнее всего. Если он и правда будет только мешать, тогда надо бы уйти. Уйти хотя бы до того, как она окончательно его возненавидит.

Но я ведь не могу, да? Даже если она и правда начнёт меня ненавидеть.

Он выбросил в сторону эту жалкую слабость и сел рядом с ней.

— Ч-что... ты делаешь?..

Широко раскрыв глаза, Ая смотрела на него в полном замешательстве.

— Я из тех, кто даже рисовую кашу толком сварить не умеет. Так что это единственное, что я могу.

Он наклонил зонт в её сторону, а сам подставился под дождь. Скамейка была мокрая, вода сразу пропитала нижнее бельё. Сверху его холодил дождь, снизу промозглая сырость. Было холодно. Но это всё равно лучше, чем слышать от неё такой холод.

— ...Я же сказала, что ты мешаешь.

— Ага.

— ...Раз слышишь, тогда иди домой.

— Не могу.

— ...! Почему? Почему ты вечно делаешь такие раздражающие вещи, Мицуки-кун? Я сейчас хочу побыть одна. Неужели ты не понимаешь, что я хочу, чтобы ты просто оставил меня в покое?

— Выбери для этого место и время получше. Когда ты сидишь под дождём без зонта, я не могу просто пройти мимо. Хочешь побыть одна, тогда хотя бы иди домой. Тогда я не полезу.

Когда он всё равно не отступил, Ая полоснула его острым взглядом.

— Ненавижу тебя, Мицуки-кун. Правда ненавижу.

— Пусть.

Он был готов. Даже если после этого они перестанут быть друзьями. Лучше уж пусть она возненавидит его рядом с собой, чем будет страдать одна неизвестно где.

— ...Если ты сам так вымокнешь, то тоже простудишься.

— Лучше я простыну сам, чем буду потом мучиться от мысли, что ты заболела, а я ничего не сделал.

— ...Тогда уже мне будет неприятно.

— Даже если речь о каком-то парне, которого ты ненавидишь?

— Э-это...

По тому, как она запнулась, он понял: до настоящей ненависти дело ещё не дошло. На самом деле он и сам до ужаса боялся, что она его возненавидит. Не хотел. Он хотел и дальше быть её другом. Поэтому в глубине души ему стало чуть легче.

— ...Ненавижу тебя, Мицуки-кун.

— Понял.

Ая отвернулась и замолчала. Он тоже умолк и просто смотрел прямо перед собой.

Это была игра в упрямство. Он не уйдёт, пока она не скажет, что идёт домой. Доведёт до конца. Так же, как когда-то она доводила до конца всё ради него.

— ...Когда ты уже уйдёшь домой, Мицуки-кун?

Когда мокрая чёлка уже начала лезть ему в глаза и раздражать, Ая тихо пробормотала это себе под нос.

— После того как увижу, что ты ушла домой. Сколько ни спрашивай, раньше тебя я не уйду.

— ...Ха-а. Поняла.

— Что, сдаёшься так быстро?

Услышав её усталый вздох, он уже успел обрадоваться, что всё обошлось малой кровью. Главное, чтобы она не простыла. Чем раньше уйдёт домой, тем лучше.

— Да. Ты меня раздражаешь, а если я просто уйду отсюда, тогда смогу остаться одна.

Выскользнув из-под зонта, Ая посмотрела на него сверху острым взглядом. И коротко бросила посиневшими от холода губами:

— Прощай.

Ну раз она идёт домой, ему тоже незачем сидеть под дождём. Он пошёл следом, чтобы убедиться, что она действительно возвращается. Но, выйдя из парка, Ая повернулась спиной не только к нему, но и к дому. И зашагала прочь, будто хотела исчезнуть где угодно, только не там.

— Ты куда?

— Куда угодно. Лишь бы ты меня не видел, да?

— ...Ты всё ещё это несёшь?

Он остановился, а она так и не повернулась. Он понимал. Ей казалось, что ничего страшного, если простынет только она одна. Даже сейчас она всё равно думала о нём, ставила его выше себя. Он понимал, что так поступает невыносимо добрая и внимательная девушка, загнанная в угол. Но терпение у него тоже закончилось.

— Да хватит уже. Какая же ты невыносимая.

— Раз я такая невыносимая, тогда и не лезь, разве нет? Такая обуза, как я, конечно, только раздражает, да?

— Раздражаешь. Потому что я не могу на тебя не смотреть, а ты всё равно пытаешься оттолкнуть меня. Это нечестно. Ты вечно заставляешь меня волноваться. Теперь-то ты поняла? Всё, что ты сейчас делаешь, бесполезно.

— ...И что это должно значить? У меня даже свободы нет?

— Иди куда хочешь. Но я не могу оставить тебя сейчас одну.

— ...И какое тебе вообще дело до того, что со мной будет, Мицуки-кун?

— Самое прямое. Мы друзья.

Может, это и правда было навязчиво. Может, этим он только делал ей больнее. Наверное, ещё и мешал. Но даже так. Лучше уж остаться рядом и быть ненавистным, чем позволить ей страдать где-то вне поля зрения.

— ...И если из-за того, что мы друзья, ты не собираешься оставить меня в покое, то что ты тогда будешь делать?

— Буду рядом.

Он подошёл и снова укрыл её своим зонтом. Только тогда она наконец посмотрела на него.

— ...Правда будешь рядом?

— Буду. Куда угодно с тобой пойду. Куда ты хочешь, Ая?

— Тогда...

Ая подняла на него взгляд и большим с указательным пальцами сжала край его одежды. В какой-то момент в её тёмно-карие глаза вернулся свет.

— ...К тебе домой.

— Ладно. Пойдём домой.

Он взял её за руку, уже не собираясь отпускать, и повёл к себе.

Дома он двигался так быстро, будто это вообще был не он. Сразу включил обогреватель на полную, подал Ае полотенце, чтобы она вытерла капли с лица и блестящих чёрных волос, а сам в это время набрал ванну. И как только вода была готова, тут же буквально отправил её в ванную.

Разобравшись с ней, он занялся собой. Впрочем, сделал только самое необходимое: переоделся в сухое, сменил бельё и высушил волосы феном, который принёс из ванной. Если бы он промок по собственной глупости, то, может, и не стал бы возиться с феном. Но если он сейчас простынет, Ая точно начнёт чувствовать себя виноватой. А этого он не хотел.

— Ая... ладно. Похоже, всё нормально.

Он постучал в дверь ванной, но ответа не было. Прислушавшись, уловил шум душа. Значит, она хотя бы правда греется. Убедившись в этом, он пошёл в свою комнату искать, что можно дать ей из одежды.

— ...Что ей вообще выдать, чтобы не выглядело слишком странно?

Заставлять её снова надевать мокрую одежду после горячей ванны было нельзя. Ходить завернувшись в одно полотенце, тем более. Но что именно она согласится надеть, он понятия не имел.

— Нижнее бельё... нет, это вряд ли. Я же его носил. Штаны... наверное, лучше выбрать что-то почти новое. Хотя у меня только шорты. Футболки... почти все я уже хотя бы раз надевал.

Он совершенно растерялся. Никогда прежде ему не доводилось давать свою одежду девушке.

— Если она скажет, что это грязно или мерзко, я умру со стыда... Ладно, надо выбрать что-нибудь самое новое и чистое.

Сейчас он всерьёз пожалел, что всегда был равнодушен к одежде и таскал одно и то же по кругу. Лучше бы хоть немного следил за гардеробом.

— Если принесу сразу несколько вариантов, наверное, что-то да наденет.

Он вытащил все чистые футболки и шорты, какие были, и вышел из комнаты. Снова постучал в дверь ванной и, не дождавшись ответа, вошёл.

— Ну и бардак.

Перед стиральной машиной кучей валялась одежда, которую Ая успела снять. Обычно она бы ни за что так не бросила вещи. Значит, ей и правда было так тяжело, что на такие мелочи уже не оставалось сил.

Оставлять всё как есть было опасно: когда она выйдет, может поскользнуться. Среди вещей мелькнуло что-то похожее на белое бельё, и, хотя трогать это ей наверняка было бы неприятно, Мицуки всё равно быстро закинул всё в стиралку, стараясь при этом лишний раз не смотреть.

Потом он слегка постучал в дверь в ванную. Шум душа, который лил всё это время, тут же прекратился.

— Я приготовил тебе одежду, оставлю здесь. Согрейся как следует, а потом выходи.

У стиральной машины была и сушка. Если запустить всё сейчас, к тому моменту, как Ая соберётся уходить, её одежда уже будет сухой.

— ...Мицуки-кун.

— М?

— ...Может, войдёшь ко мне, Мицуки-кун?

— ...А?

Повернувшись на этот немыслимый вопрос, он, кажется, окончательно перестал понимать происходящее. Дверь в ванную была не прозрачная. И всё же по силуэту за ней было ясно, что Ая собирается выйти.

В тот миг, когда дверь начала открываться, он рефлекторно зажмурился. Каким-то чудом успел. Но даже с закрытыми глазами мысль о том, что она стоит совсем рядом, голая, по ту сторону век, заставила кровь буквально вскипеть.

— ...Э? П-погоди... что ты вообще...

Он ничего не понимал. Голова шла кругом. Ситуация попросту не укладывалась в сознании.

— ...!

Чего-то коснулась его рука. Мягкого. Тёплого. Гладкого. Человеческая кожа. Наверное, рука Аи. Она тянула его к себе, будто звала подойти ближе.

— Ты промок из-за меня. Так что тебе тоже надо быстро залезть в ванну и согреться.

— Н-не надо. Я в порядке.

От этого необъяснимого чувства страха он попытался вырвать руку, но в ответ Ая уже крепко ухватилась за его руку обеими ладонями.

— Так нельзя. Давай залезем вместе.

— Вместе?.. Н-нет, это невозможно.

— Почему? Тебе что, неинтересно посмотреть на моё голое тело?

Твёрдое «нет» он выдавить не смог. Перед ним была девушка, которую он любил. Тем более в последнее время он всё чаще обращал внимание на самые разные её стороны. По правде, часть его и правда хотела приоткрыть глаза хоть на чуть-чуть, раз уж она сама разрешает.

Наверное, по его молчанию Ая всё поняла. Послышался тихий смешок, а потом её рука легла ему на плечо.

— Можешь смотреть сколько захочешь.

В отличие от того ледяного тона в парке, теперь её голос был сладким, почти чарующим. И, похоже, если он сейчас откроет глаза, она правда не рассердится. Слишком соблазнительный подарок. Для здорового старшеклассника поддаться такому было бы естественно. В конце концов, именно этого он и хотел.

— Перестань. Не хочу этого слышать.

Но вместо этого из его рта вырвался отказ. Иначе он не мог. Потому что ему вдруг стало больно. Голос сам собой стал холодным.

— Э? Эм...

Даже с закрытыми глазами было понятно, как она растерялась. Рука с плеча исчезла, и её дыхание отдалилось.

— Возвращайся в ванну.

Чуть погодя дверь снова закрылась. Он медленно открыл глаза. За дверью её уже не было. Напряг зрение и увидел, что Ая снова сидит в ванне.

— Слава богу...

Стоило напряжению отпустить, как ноги у него по-дурацки задрожали. Сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит. Даже по сбившемуся дыханию было ясно, сколько сил у него отняла эта короткая сцена.

— ...Мицуки-кун.

— Э? А, что?

Он вздрогнул уже от одного только оклика. Сейчас Ая выглядела так, будто была способна выкинуть что угодно. Невольно приходилось настораживаться.

— ...Ты здесь?

— Здесь. Прямо здесь.

— ...Понятно.

Наверное, ей больше ничего не было нужно. Он ждал чего-то ещё, но Ая замолчала.

— ...Мицуки-кун.

Как раз когда он уже решил, что больше ничего не последует, она снова позвала его по имени.

— Что?

— ...Ты всё ещё здесь?

— Здесь.

— ...Понятно.

Всё повторялось. Ая окликала его, проверяла, на месте ли он, и, получив ответ, будто успокаивалась. После нескольких раз Мицуки наконец понял. Она, наверное, просто боялась остаться одна.

Но в ванну вместе с ней я всё равно не полезу.

— ...Мицуки-кун.

— Я здесь. Правда здесь.

Быть рядом голыми он не мог. Но пока между ними дверь, он хотя бы может оставаться поблизости. Прислонившись спиной к стене, Мицуки сел на пол.

— Я и правда рядом. Так что можешь не переживать.

Кроме неровных всплесков воды в ванне, ничего не было слышно, и он не понимал, как именно до неё доходят его слова. Но он не спешил и не ждал ответа. Сказал только то, что должен был сказать, и, вытянув ноги, бездумно уставился на крутящийся барабан стиральной машины.

— ...Прости за то, что было раньше. Я всё пыталась затащить тебя к себе, хотя тебе совсем неинтересно моё голое тело.

Через какое-то время Ая тихо извинилась.

— Я ведь не говорил, что мне неинтересно. Я же парень. Разве не заметно было, что я не смог сразу ответить нормально?

— Но ты так упорно отказывался.

— Я просто был в шоке. И мне было неприятно. Будто ты сама себя обесцениваешь.

— Потому что мне показалось, что за право остаться здесь я должна чем-то заплатить... хотя я и сама не знаю, есть ли вообще у моего тела какая-то цена.

— Конечно есть. Ты должна ценить себя. И потом, тебе вовсе не нужно ничего такого делать, чтобы быть здесь. Пока ты сама этого хочешь, тебе можно оставаться.

— ...Даже если я доставила тебе столько хлопот?

— То есть, по-твоему, если бы я и правда посмотрел, ты бы не пожалела? Не ранилась бы?

— Я бы... стерпела.

— Я не хочу, чтобы ты делала то, что приходится терпеть. Делай только то, о чём потом не пожалеешь.

— Даже если ты сам сейчас жалеешь?

— О чём это я жалею?

— ...Что не увидел меня голой.

— ...Н-не жалею.

— Ты сейчас замолчал.

— Просто растерялся и не сразу нашёл слова.

— Правда? Ты ведь всё-таки парень, Мицуки-кун.

— Правда. Клянусь, не жалею.

Конечно, это была чистая ложь. Если бы он упустил этот шанс, второго такого, скорее всего, уже не будет, и какая-то крошечная часть его действительно об этом жалела. Просто он очень старался, чтобы Ая никогда об этом не узнала.

Если она поймёт, что он смотрит на неё как на девушку в таком смысле, то, может быть, отдалится. А этого допускать было нельзя. Он как раз об этом думал, когда услышал её тихий смешок и напрягся. Неужели всё-таки спалился?

— Мицуки-кун.

— Я не жалею.

— Мы уже закрыли эту тему. Я прекрасно всё поняла.

Похоже, его слишком усердные оправдания всё же сработали, и он сумел замять неловкость. Он с облегчением выдохнул.

— Тогда что?

— Я хотела извиниться за то, что было в парке.

— В парке?.. А что-то было?

— Было. Я наговорила тебе ужасных вещей. Что ты бессилен. Что ты только мешаешь. Это всё была ложь... может, ты и не поверишь, но это правда была ложь.

— Да всё нормально. Это правда. Так что я не собираюсь тебя за это винить, и тебе не о чем переживать. Ты же знаешь, я не из тех, кто потом долго носится с такими вещами.

— ...Это правда, но я тебя ранила.

— Тогда и ко мне это относится. Я тоже тебя ранил. Сказал, что ты невыносима, хотя не должен был.

— ...Нет. Ты был прав. Я знала, что ты всё равно не оставишь меня одну, но всё равно выместила на тебе раздражение и вела себя как обуза. Естественно, ты подумал, что я невыносима.

— Ну да, ты меня хорошо изучила.

— ...Это же ты, Мицуки-кун. Мне просто казалось, что рядом с тобой я могу позволить себе хотя бы немного покапризничать. Потому что ты добрый.

Внутри него одновременно поднялись и радость, и чувство вины. Она ведь просто не хотела никого впутывать, а он в тот момент по-настоящему подумал, что она невыносима. Он живой человек, и подобные эмоции понятны. Но он не должен был произносить это вслух. И всё же, поддавшись чувствам, произнёс. Вёл себя как ребёнок. Делать ещё больнее девушке, которой и без того плохо, было просто подло. От одной мысли об этом он злился на самого себя.

— ...Мне правда жаль.

— Это мне надо просить прощения... Я сказала, что ненавижу тебя, но это не так. Совсем не так. Я вовсе тебя не ненавижу.

— Мы... всё ещё можем быть друзьями?

— Конечно. Пожалуйста, будь моим другом.

Одних этих слов хватило, чтобы всё остальное перестало иметь значение. Они всё ещё могли остаться друзьями. И ничего на свете не делало его счастливее. Обняв колени, он уткнулся в них лицом и позволил себе сколько угодно улыбаться.

Но мне уже мало только этого. Даже если однажды мы снова перестанем быть друзьями.

— Если не хочешь, можешь не рассказывать... но я могу спросить, что случилось?

Он почти не сомневался. В родительском доме произошло что-то плохое. Это было видно. Ещё до поездки она была мрачная, а в парке выглядела так, что смотреть на неё было больно. Значит, причина точно там.

— ...Я встретилась с матерью.

— Что?.. Но ты ведь говорила, что сегодня дома будет только отец.

— ...Да. Дома действительно был только отец. Он сказал, что остальных до вечера не будет, и потому специально позвал меня именно тогда.

— А зачем вообще он тебя позвал?

— Не знаю. Расспрашивал, как у меня дела в школе, но сам выглядел неловко. Я так и не поняла, чего он вообще хотел. Просто отвечала на вопросы... получилось что-то вроде собеседования. Странного. С тортом.

Даже выслушав её, Мицуки так и не понял, что именно было нужно её отцу. Даже родная дочь этого не понимала, так что чего уж говорить о нём, человеке со стороны, который этого мужчину даже в лицо не знает. Но сама Ая говорила очень спокойно. По её тону было понятно только одно: тот разговор с отцом закончился без происшествий.

— Я пробыла дома меньше двух часов. Разговор быстро выдохся, и я ушла. Отец проводил меня до выхода... думаю, там я ещё держалась нормально. Но потом, по дороге назад, встретила мать.

Ровный голос Аи вдруг потемнел.

— ...Не знаю, то ли её планы изменились, то ли ещё что, но момент вышел ужасный. Стоило ей меня увидеть, как она сразу посмотрела страшными глазами и начала говорить: «Почему ты здесь?», «Мне и так хорошо, когда я не вижу твоего лица, так что не появляйся у меня перед глазами», «Ты обуза, так что просто исчезни»... и ещё много всякого.

— Что за чёрт?..

— Дождь шёл, планы сорвались, наверное, у неё просто и так было плохое настроение.

Даже если по крови они и не родные, для Аи она всё равно была матерью. И это никак не оправдывало такие слова, даже если у неё и правда было плохое настроение. Вообще ничем не оправдывало. Простить такое Мицуки не мог.

— Эй, дай адрес. Я сейчас же к ней пойду. Иначе я просто не успокоюсь. Скажу ей всё как есть: «Не срывайтесь на Ае. Это ваш муж сам её позвал. Извинитесь перед ней».

— Даже если ты пойдёшь, та женщина тебя всё равно не услышит.

— Наверное, не услышит... но всё равно бесит. Я не могу просто оставить это так.

— Фуфу. Уже одного твоего порыва мне достаточно. Спасибо.

Он понял, что оставлять её в таком состоянии одну всё равно опасно, так что отступил. Но раздражение внутри никуда не делось.

— ...Ты ведь сказал, что даже если меня называют обузой, ты всё равно это отрицаешь. И я подумала, что, наверное, всё в порядке. Но когда увидела тот взгляд... когда услышала тот голос... всё прошлое сразу вернулось, и я снова подумала, что никому не нужна... Мне захотелось стать как дождь, который уходит в песок и просто исчезает.

— Поэтому ты и сидела в парке?

— ...Да. Мне не хотелось идти домой.

— Понятно...

Плохие воспоминания, вбитые в неё ещё в детстве, не могли исчезнуть просто так. И то, что ей больно, было совершенно естественно. От этого злость на её мать только усилилась.

Но сколько бы он ни злился, ничего сделать той женщине прямо сейчас он не мог. Мицуки глубоко вздохнул и заставил себя думать не о злости, а о том, что нужно сделать именно сейчас.

— Ты не обуза. И не обязана слушать бред этой эгоистичной старой карги. Просто пропускай его мимо ушей.

— С-старая карга... Тебе тоже не идёт, Мицуки-кун...

Из ванны доносилось равномерное плюх-плюх. Возможно, это падали её слёзы. Голос у неё тоже начал дрожать. Даже когда она рассказывала о прошлом, ей было больно, но она не плакала. Наверное, не хотела, чтобы он это услышал.

— Это потому, что я тут ни при чём, вот и могу говорить что хочу... Ладно, я подожду снаружи. Только не перегрейся.

Решив, что ей будет легче расплакаться без него рядом, он вышел из ванной. По ту сторону двери ему почудился приглушённый всхлип.

Как решить эту проблему прямо сейчас, он не знал. Всё, что ему оставалось, это ждать, пока она немного успокоится.

Он и сам не заметил, сколько просидел, глядя на дождь, который и не думал стихать. Наконец дверь ванной открылась, и Ая вышла.

— ...Спасибо за ванну.

— Н-не за что.

На ней была одна из его футболок. Из всего, что он приготовил, она выбрала футболку и шорты. Причём надела их как следует. И всё же вид её голых белых ног, выглядывавших из-под шорт, и эта свободная, не по размеру футболка смотрелись почему-то слишком соблазнительно, так что он невольно уставился.

— ...Эм, что-то не так?

— А, нет. Ничего...

Увидев, как она с тревогой наклонила голову, он резко пришёл в себя.

Идиот. И о чём ты сейчас думаешь?

Мысленно обругав себя, он посадил Аю на диван. Проследив, как она тяжело опустилась на него, принёс ей кружку какао.

— Держи.

— Спасибо.

Она медленно поднесла кружку к розовым губам, подула, остужая напиток, отпила глоток и чуть прикрыла глаза. Видя, как ей становится хотя бы немного спокойнее, он и сам почувствовал облегчение. И в этот момент кое-что заметил.

— У тебя волосы ещё мокрые.

— Я вытерла их полотенцем.

— Всё равно сырые.

Чёрные волосы, ещё влажные, блестели и прилипали к затылку и щекам. Похоже, досушить их до конца она не смогла, и от этого они тоже выглядели как-то по-особенному.

— Если не высушить как следует, простудишься... А, точно. Фен-то я оставил здесь. Отлично, придумал.

Схватив фен, он зашёл ей за спину и включил его.

— Я сама могу.

— Просто расслабься, Ая. Если не против, я хочу хоть так загладить вину за то, что назвал тебя невыносимой.

— З-загладить вину?.. Ты и так слишком добр ко мне, я не могу доставлять тебе ещё больше хлопот.

— Я сам хочу. Так что позволь.

— ...Тогда пожалуйста.

— Спасибо.

Честно говоря, ему просто нужно было чем-то занять руки, чтобы перестать думать о лишнем. В этом тоже была часть его мотива. Так что ей оставалось лишь перестать сдерживаться и позволить ему это сделать.

— Не горячо, госпожа?

— Что это ещё за «госпожа»? Ладно бы хоть «клиентка».

— Не придирайся к деталям. Ну так что, нигде не больно?

Впервые в жизни он одалживал одежду девушке. Впервые сушил девушке волосы. Понятия не имел, как тут вообще правильно. Он старался сделать так, чтобы ей не было неприятно, но мужчины и женщины, наверное, ощущают подобное по-разному. Как тогда надо?

— И так, и так нормально.

Раз жалоб нет, значит, пусть всё остаётся как есть. Волосы у неё были до самой талии, длинные, сушить их оказалось непросто. И по одному этому он вдруг очень ясно представил, сколько усилий она тратит каждый день.

Интересно, кто вообще замечает, сколько времени и сил она вкладывает в себя изо дня в день?

И дело было не только в волосах. Уход за кожей. Фигура. Учёба. Спорт. То, как она играет роль Святой. То, как готовит. Всё, лишь бы никто не назвал её обузой. Есть ли вообще кто-то, кто видит, как много она делает, чтобы жить дальше самостоятельно?

Она правда потрясающая. Ты потрясающая, Ая. Так почему же тебя за это всё равно ранят?

Наверное, Ая из детства... да и, может быть, нынешняя тоже... всё это время хотела одного: чтобы кто-то признал её существование. Принял как члена семьи. Он понимал, что она так старается именно потому, что не хочет, чтобы её называли обузой. Но в этом бесконечном упрямом стремлении наверняка жила и жажда быть признанной.

Иначе она давно бы уже бросила всё. Смирилась. Перекроила бы себя так, как легче, чтобы больше не бежать по кругу без конца.

— ...У тебя очень красивые волосы. Такие гладкие, мягкие, пальцы в них совсем не путаются.

— Ч-чего это ты вдруг...?

— Это доказательство того, что ты хорошо за ними ухаживаешь.

— Хорошо ухаживаю... У тебя что, большой опыт трогать девушек за волосы, чтобы такое понимать?

— Нет у меня никакого опыта... просто я почему-то чувствую, сколько ты в это вкладываешь. Не только в волосы... у тебя и кожа красивая.

— Ч-что это с тобой сегодня?

Сам не зная почему, он вдруг отчаянно захотел её похвалить. Когда-то и он сам изо всех сил старался в учёбе и спорте ради матери. К сожалению, так и не добился результатов, на которые надеялся, и рано столкнулся с реальностью. А потом вообще перестал особенно стараться и начал жить по принципу «не хочу, значит не делаю». И всё же, когда мать хвалила его, ему всегда было радостно. Одного «молодец» и поглаживания по голове с улыбкой хватало, чтобы он почувствовал: всё было не зря.

— ...Немного жутковато.

Хотя говорила она так, уши у неё заметно покраснели. По голосу не похоже, чтобы она сердилась, и потому ему захотелось сделать ещё один шаг. Он осторожно положил ладонь ей на голову.

— Ты всегда так стараешься.

Как когда-то делала его мама. Он погладил Аю по голове, хваля её. Та вся напряглась, будто вытянулась в струну.

— ...Т-тебе неприятно?

Когда мать Мицуки гладила Аю по голове, та, хоть и смущалась, всё равно выглядела довольной, даже успокоенной. Поэтому он и подумал, что, наверное, она не против. Но такая реакция застала его врасплох. Решив, что зашёл слишком далеко, он поспешно попытался убрать руку, но Ая повернулась и схватила его за запястье.

— Я просто удивилась... неприятно мне не было.

Тёмно-карие глаза у неё блестели. То ли от смущения, то ли ещё от чего-то. Направляя его руку, которую сама же и удерживала, она вернула её себе на голову.

— ...П-почему ты не продолжаешь?

Сидя, она была ниже обычного, и потому взгляд сам собой превращался в этот чуть снизу вверх. От такого у него мгновенно вспыхнули щёки. А когда она ещё и спросила так неуверенно, но с такой явной надеждой, что-то внутри совсем сдалось. Не исполнить такую просьбу уже было невозможно.

Если она просит так мило, тут вообще без шансов. Мне сейчас даже миллион иен попроси, я, кажется, не раздумывая отдам.

Не говоря ни слова, он снова начал гладить её по голове. Наблюдая, как она позволяет это, чуть жмурясь, будто ей щекотно, он вдруг всё понял.

Раньше ему всегда казалось нелепым, когда перед ним Акира то и дело гладил Хиёри по голове. Если это родители делают маленькому ребёнку, ещё понятно. Но речь ведь о старшекласснице. Разве в таком возрасте подобное вообще может радовать?

Хотя, раз они пара, он всё равно молчал и только смотрел со стороны. Думал, наверное, это у них такой способ выражать любовь.

А уж сцены из дорам, где гладят по голове человека, с которым даже не встречаются, он и вовсе не понимал. Не мог взять в толк, что человек должен чувствовать, чтобы делать это снова и снова. Ему даже казалось, будто они путают собеседника с каким-то питомцем.

Но, похоже, он ошибался. Видеть, как она позволяет себя гладить, было мило. Невероятно мило. Невыносимо. Хотелось смотреть на это ещё и ещё. Хотелось, чтобы это не заканчивалось. Настолько сильно, что желание будто вбивалось ему прямо в голову.

— Почему ты такой добрый, Мицуки-кун?

— Да это нормально. Любой бы так сделал.

— У меня ты единственный друг-парень, так что я могу судить только по себе, но, по-моему, люди обычно не бывают настолько добрыми. Разве тебе самой не утомительно возиться с такой проблемной девчонкой?

— Мне весело. Подкалывать тебя, болтать с тобой о всякой ерунде, смотреть, как у тебя меняется лицо. Всё это стало для меня весёлыми моментами, которые я нашёл рядом с тобой.

Когда они только начали общаться, Ая была права. Она лезла с ненужными советами, ворчала на него, говорила жёсткие вещи, которые совсем не вязались с её лицом. Совсем не похожая на школьную Святую, странная, неудобная, трудная. Он не понимал, что у неё на уме, а она ещё и не умела честно показывать чувства, так что для Мицуки, который и сам плохо сходился с людьми, она была ещё той головной болью.

Но теперь всё было иначе. Даже всё это вместе взятое стало для него привычным, а от привычки этой уже не хотелось отказываться. Это время стало для него драгоценным, по-настоящему важным. Тем, что он хотел беречь.

— ...Вот видишь. Ты всё равно очень добрый. Почему?

— Даже если ты спросишь почему... думаю, потому что я люблю тебя, Ая.

Когда он задумался об этом всерьёз, другой причины просто не нашёл.

— ...А?

Ая будто окаменела, а потом только и смогла выдать растерянный звук. Она моргала снова и снова. Похоже, смысл сказанного ещё не успел до конца дойти до неё.

Мицуки был не в лучшем состоянии. Сам не верил, что сказал это вслух. Ему ведь нужно было не стать её парнем во что бы то ни стало, а просто получить право быть рядом. Стать тем человеком, которого она сама захочет держать возле себя. Чем-то, что выше обычных ярлыков.

И всё же, наверное, потому что его любовь к ней успела стать слишком большой, слова сами сорвались с языка. Теперь уже не вернуть. И от этого ему самому хотелось провалиться сквозь землю.

Но он чувствовал: если сейчас сбежит, то уже никогда не станет тем человеком, которым хотел бы быть рядом с ней.

— Конечно, отчасти я добр к тебе, потому что хочу отплатить тебе за всё, потому что мы друзья и я хочу тебе помочь. Но если совсем честно, главная причина всё-таки в том, что я просто люблю тебя.

Раз уж это всё равно сорвалось с языка, он решил идти до конца. Их взгляды встретились. Глаза Аи дрожали, но она не отвела их и смотрела прямо на него. Это даже не было каким-то красивым признанием, а ладони у него уже начали потеть.

— ...Т-ты серьёзно?

— Серьёзно.

— О-ох... То есть... ты имеешь в виду, что я тебе нравлюсь как человек, да?

Наверное, ей уже не раз признавались. Звали куда-нибудь, краснели до ушей, выкрикивали свои чувства. И в медпункте, и где угодно ещё. Наверное, вот так и выглядит обычное признание. Может, не только для Аи, а вообще любой человек умеет почувствовать, насколько второй говорит серьёзно.

Если так, неудивительно, что сейчас она ему не верит. И уж тем более он не мог злиться, даже если бы она приняла всё за шутку. Он вообще не создал никакой атмосферы признания. Просто посреди разговора вдруг взял и сказал ей, что любит. Тут он сам виноват.

— Нет. Не в этом смысле. Я правда люблю тебя. Люблю тебя как девушку, Ая.

— ...!

Глаза Аи распахнулись ещё шире. Он её явно ошеломил. И всё же, если она не верит, значит, надо говорить, пока не поверит. Чем бы всё ни закончилось, скрывать эти чувства он уже не мог.

— Я знаю, ты сейчас наверняка думаешь: «Почему именно сейчас?» И я сам понимаю, что момент ужасный. Понимаю, что мы только-только стали друзьями и я этим, наверное, только путаю тебя. Понимаю, что это подло — говорить такое, когда тебе и так больно.

Ая и без того наверняка успела устать от самого факта признаний. Столько раз ей уже признавались раньше. И если уж говорить о своих чувствах, то точно не сегодня, не сразу после всего, что случилось. Делать это именно сейчас — верх глупости.

— И место ужасное. Наверное, девушке было бы приятнее услышать такое где-нибудь покрасивее, а не у меня дома. Прости, что я ничего не подготовил.

Для признаний ведь есть сколько угодно красивых мест: класс после уроков, парк аттракционов, ещё что-нибудь такое. И это тоже минус.

— И слова тоже кошмарные. Всё внезапно, сумбурно, несвязно. Даже нормально не объяснить, что я вообще хочу сказать. Прости, что не подготовился.

Если бы он решился признаться заранее, стоило бы хотя бы записать черновик и потренироваться, чтобы его искренность дошла до неё яснее. И это ещё один минус.

— Здесь нет ни капли романтики. Наверное, это вообще самый ужасный и самый неромантичный способ признаться из всех возможных. Но я серьёзен. Если тебе так плохо, как сегодня, я хочу быть рядом. Хочу хоть как-то сделать тебя счастливой... Вот что я чувствую.

Голова у него шла кругом. Что сказать? Чего он хочет сказать? Мысли путались одна за другой.

Наверное, ничего бы не изменилось, даже если бы я и правда репетировал.

Скорее всего, стоя сейчас перед ней, он всё равно говорил бы так же коряво. Даже признаться нормально не может. Какой же он жалкий.

И всё же одно в нём точно не изменится.

— Я пока не знаю, что именно смогу для тебя сделать... и вообще, на что я способен. Может, я даже снова тебя раню. Но даже так я очень хочу быть рядом с тобой и сделать тебя счастливой. Так что, пожалуйста... позволь мне и дальше быть рядом. Я люблю тебя.

Ая судорожно вдохнула. Её бледные щёки медленно, но верно залились румянцем. И из правого глаза скатилась одна-единственная слеза.

— Э? П-погоди, что с тобой?

Он совсем не ожидал, что она заплачет, и тут же растерялся.

— ...А? Почему я плачу?..

Коснувшись слезы на щеке, Ая сама выглядела совершенно озадаченной.

— Т-ты в порядке?

— Да. Всё хорошо.

Хотя она так сказала, следом потекли уже обеими глазами, и он окончательно разволновался. Ая пыталась вытереть их ладонью, но остановить не могла и только снова и снова тёрла глаза.

— Мне признавались уже столько раз, но я до сих пор толком не понимаю, что такое любовь между мужчиной и женщиной. Ты мне нравишься, Мицуки-кун. Я считаю тебя особенным. Но я не могу с уверенностью сказать, что это чувство — то же самое, что и у тебя.

— ...Понятно.

У него самого когда-то было так же. До понимания, что он любит её именно как девушку, он шёл очень долго. Он не собирался торопить её с ответом. К тому же она уже сказала, что он ей нравится, что он для неё особенный, в какой бы форме это ни существовало. Повода расстраиваться здесь не было. Наоборот, это было счастье. Чтобы не заставить её чувствовать себя виноватой, он улыбнулся.

Хотя, конечно, маленькая часть меня всё-таки чуть-чуть расстроилась.

Но такие настоящие, жалкие мысли сейчас были не нужны, и он спрятал их поглубже.

— Прости, что вывалил это так внезапно и только запутал тебя.

— ...Это... правда ничего?

— А?

Он посмотрел на Аю, которая вдруг заговорила тихо, но почему-то очень твёрдо. Слёзы уже остановились, а вместо растерянности в её взгляде появилась серьёзность. Глаза слегка опухли и покраснели.

— Пока что мои чувства ещё смутные, и я не знаю, можно ли назвать это любовью. Тебе всё равно этого достаточно?

— Д-да.

Пока он недоумевал, к чему она клонит, Ая продолжила:

— ...Как я уже много раз говорила, я вовсе не идеальна, как та Святая, которой меня считают в школе. У меня проблемный характер, я язвительная, легко впадаю в плохое настроение. Строю из себя сильную, хотя на самом деле одинока, не умею полагаться на людей и с трудом им доверяю. Не могу сказать ничего интересного, я наивная... Мои недостатки можно перечислять бесконечно. Даже зная всё это, ты всё равно будешь меня любить?

Она смотрела ему прямо в глаза. Взгляд был серьёзный, но в нём дрожала тревога.

— Это ведь я дал тебе прозвище «Чёрная Святая». Так что всё это я знаю. И люблю тебя именно зная это. И дальше тоже буду любить.

Доказать этого он пока ничем не мог, но почему-то внутри была смутная уверенность: разлюбить её он уже не сможет.

— Может, моим словам трудно поверить. Тогда я просто потрачу всё время дальше на то, чтобы это доказать... Так что, пожалуйста, наблюдай за мной.

С этими словами он положил ладонь поверх её руки, и она едва заметно сжала пальцы в ответ.

— Я могу тебе поверить, Мицуки-кун. Так что, пожалуйста... будь рядом со мной. С этого дня и навсегда.

— Да!

Отказываться он и не собирался. Никогда. Он точно не оставит её. Будет рядом и сделает её счастливой. С этим молчаливым обещанием он тоже крепче сжал её руку.

— Ф-фуфу. «Да»... Ну и радость у тебя, совсем как у ребёнка.

То, как она прыснула от его слишком уж по-детски искреннего ответа, немного сбило тот почти идеальный момент, когда они просто смотрели друг на друга. И всё же он не жалел. Достаточно уже того, что она улыбнулась.

— Н-ну и что. Я ведь уже думал, что больше вообще не смогу быть рядом с тобой, а оказалось, всё хорошо. Я знаю, чем всё заканчивалось у парней, которые признавались тебе раньше. Конечно, я рад.

Ещё секунду назад он был на вершине счастья, а потом будто кто-то окатил его ледяной водой, и он слегка надулся. Ему хотелось хоть немного подольше посмаковать эту радость. Но ничего, достаточно того, что она улыбается.

— С ними и с тобой время было совсем разным. Я проводила с тобой дни. Узнавала тебя... и в итоге полюбила. Мне не хочется, чтобы нас разлучили. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной. И сама хочу быть рядом с тобой.

До этого момента в нём ещё слишком многое бурлило одновременно, и часть слов вырывалась чуть ли не на импульсе. Но сейчас он уже немного успокоился. И в этом спокойствии услышать от неё с такой застенчивой улыбкой: я полюбила тебя — было просто убийственно.

Плохо дело. Это слишком разрушительно.

Он чувствовал, как щёки горят так, будто у него температура. Даже если между его чувствами и её чувствами пока ещё оставалась разница, одного счастья уже было столько, что руки и ноги начинали дрожать.

— ...У тебя всё лицо красное.

Ая ткнула его в щёку указательным пальцем. С видом победительницы. Чуть-чуть сверху вниз.

— ...А у тебя тоже, Ая.

Даже без зеркала он прекрасно понимал, какого сейчас цвета у него лицо по этому жару. И она была точно такая же. Стоило ему вернуть ей эти слова, как Ая тут же отвернулась вперёд, будто пытаясь спрятать лицо. Руки она зажала между бёдрами и теперь неловко ерзала, вызывая у него почти болезненное желание защитить её.

Каждое её движение такое милое. Такая драгоценная. Я буду беречь её.

Ему безумно хотелось прямо сейчас обнять её, но он не хотел, чтобы она решила, будто ему нужно только её тело, так что он лишь молча смотрел на неё.

— Кстати... я ведь так и не досушил тебе волосы.

— Тогда продолжай, пожалуйста.

— Хорошо, но... ты сегодня какая-то слишком послушная.

— Потому что мне очень приятно, что именно ты сушишь мне волосы.

Неужели она и правда сегодня немного капризничает? Если так, то ему оставалось только исполнить всё, что она захочет.

— Тогда я буду обращаться с каждым волоском самым бережным образом.

— Фуфу. Всё плохое, что произошло сегодня, уже не важно.

Когда она снова повернулась к нему, на её лице была самая большая улыбка за весь этот день. И Мицуки тоже улыбнулся.

— Как же я рад.