Сломанные

Часть 1. Голоса в темноте

Я был в темноте, но она была теплой и знакомой. Вода. Я плыл под водой, и тишина была абсолютной, уютной, как в утробе матери. Надо мной, на далекой, недостижимой поверхности, играли и преломлялись лучи солнца. Явно тянет легкий свет. Их мягкий свет манил меня, звал наверх. Я вынырнул, жадно глотнув воздух, которого, как оказалось, мне так не хватало. Я был в школьном бассейне, но он был пуст, никого вокруг. Прозрачная, голубая вода тихо плескалась о бортики, а в воздухе смешивались запахи хлорки и летнего дождя.

Она сидела на самом краю, свесив ноги в воду и создавая легкую рябь. Я не мог разглядеть ее лица, оно было размытым, как акварельный рисунок, по которому провели мокрой кистью. Но я знал ее. Сердце знало. Я помнил ее смех, который звучал как перезвон маленьких колокольчиков. Помнил ощущение ее тонкой, теплой руки в моей. Это было прошлое. Мое личное, похороненное прошлое, которое не отпускало меня долгие годы и нашло способ пробраться даже сюда, в самый центр ада.

— Ты снова здесь, — ее голос не звучал. Он просто появлялся у меня в голове, сотканный из воспоминаний и тоски. — Ты всегда сюда возвращаешься, когда тебе больно.

— Я не могу уйти, — ответил я, не размыкая губ. Вода была такой теплой, такой спокойной.

— Тебе нужно, — сказала она. — Ты должен. Ты засыпаешь, Марко. Просыпайся.

Ее голос стал настойчивее, громче, теряя свою призрачную мягкость и обретая тревожные, реальные нотки.

— Просыпайся! Марко!

Я резко открыл глаза.

Надо мной склонилось бледное, испуганное лицо Дэна. За его спиной тускло светила аварийная лампа, создавая вокруг его головы уродливый, болезненный нимб.
— Ты уснул, — прошептал он. — Ты стонал во сне. Что-то бормотал.

Я сел, и реальность обрушилась на меня всей своей тяжестью. Тело затекло и болело в каждой клетке. Холодный бетонный пол, запах страха и пота, далекое гудение ламп. Спортзал. Я все еще в аду. Воспоминание о сне, о ней, нахлынуло волной тоски, такой острой, что на секунду стало трудно дышать. «Выжить — не значит перестать быть человеком». Возможно, это был просто сон. А возможно, моя собственная человечность, погребенная под слоем крови и ярости, отчаянно пыталась до меня докричаться.

Прошли часы. За высокими окнами серое небо сменилось чернильной тьмой. Мир за стенами затих. Далекие крики смолкли, сменившись гнетущей тишиной. Атмосфера в нашем убежище изменилась. Паника уступила место тихому, парализующему ужасу и отчаянию. Но теперь их объединяло кое-что новое, простое и непреодолимое. Жажда.

— Воды… хоть бы глоток, — простонала одна из девушек, и ее слова, как камень, брошенный в тихое озеро, вызвали круги ропота.
Фонтанчики в углу зала не работали. Кто-то сходил в раздевалку, но вернулся с пустыми руками — краны были сухими. Во всем здании отключили воду. И эта простая, базовая потребность стала катализатором бунта.

— Мы не можем здесь сидеть, — сказал мистер Гаррисон, учитель физики. Шок в его глазах прошел, сменившись отчаянной, почти безумной решительностью. Он был человеком науки, и пассивное ожидание смерти убивало его. — Мы умрем от обезвоживания раньше, чем они выломают двери. В столовой, в буфете, должны быть напитки. Бутилированная вода, соки.
— Там же эти… твари! — возразил кто-то.
— А здесь — медленная смерть! — отрезал учитель. — Нас восемь человек. Мы пойдем вместе. Прорвемся, возьмем все, что сможем унести, и вернемся. Кто со мной?
К нему присоединились Джейк, Кевин и еще несколько старшеклассников. Отчаяние придало им смелости.

— Марко? — мистер Гаррисон посмотрел на меня. В его взгляде читался вызов. — Ты пойдешь? Нам пригодится твой топор.
Я посмотрел на Рику. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к стене, и едва заметно покачала головой.
— Я думаю, лучше подождать до утра, — сказал я, избегая взгляда учителя. — Ночью ничего не видно.
— Утром у нас может не быть сил даже встать! — вспылил мистер Гаррисон. — Если вы боитесь, так и скажите. Сидите здесь со своим оружием. Мы справимся сами.

«Может, мы тоже пойдем? — прошептал мне Дэн, когда учитель отвернулся. — После них? Отдельно? Мне не нравится идти всем вместе. Будет бардак».
Я кивнул. — Мы пойдем после вас. Посмотрим, как у вас получится.
Мистер Гаррисон фыркнул, но спорить не стал. Для него мы были трусами.

Часть 2. Сломанные

Пока группа готовилась к вылазке, мы с Дэном отошли в сторону. Мой друг выглядел измученным.
— Марко… я боюсь, — признался он. — Я хочу позвонить родителям. Просто услышать их голос.
— Я тоже, — ответил я. Эта мысль сверлила мне мозг с той самой секунды, как мы оказались здесь заперты. Я достал свой телефон. Экран был треснут, но он работал. Я открыл контакты, и палец завис над иконкой с фотографией улыбающейся мамы.

Я представил, как телефон звонит в пустом, тихом доме. А что, если дом не пустой? Что, если они прячутся в подвале, а один из них бродит по комнатам наверху? Этот звук, мелодия, которую мама так любила, станет для нее смертным приговором, маяком, который приведет к ней смерть. А что, если… что, если трубку возьмет не она? Я сжал телефон так, что пластик затрещал.
— Нельзя, — прошептал я. — Мы не можем. Мы не знаем, где они и что вокруг них. Звонок может их убить.
Дэн молча кивнул, его глаза наполнились слезами. Этот общий страх, эта общая беспомощность снова сблизили нас, стерев ту невидимую стену, что выросла между нами после смерти Брока.

Он посмотрел на Рику, которая с непроницаемым лицом наблюдала за готовящейся к выходу группой.
— Ты знаешь… название этих монстров? — тихо спросил он. — Ты говорила, твой папа все рассказал. Он же как-то их называл?
Рика подошла к нам. Ее лицо в тусклом свете было похоже на древнюю маску.
— Он не называл их монстрами, — сказала она. — Он говорил, что это самое страшное — что они не монстры. Они — люди. Или то, что от них остается.
Слово, которое она произнесла, повисло в воздухе. Простое, точное и оттого еще более жуткое.
— Он называл их Сломанные.

— Почему так? — спросил я.
— Потому что это то, что остается, когда человека ломают, — ответила Рика. — Ломают его разум, его душу, его личность, пока не останется только сломанная, дергающаяся оболочка, которая движется на чистых, животных инстинктах.

Сломанные. Теперь у нашего страха было имя.

— Мы готовы! — объявил мистер Гаррисон. Восемь человек, вооруженные ножками от стульев и обломками мебели, стояли у двери. — Открывайте засов!
— Удачи, — тихо сказал я.
Тяжелый засов отодвинули. На секунду в проеме показался темный, пустой коридор. Они выскользнули наружу один за другим и скрылись в темноте. Дверь снова закрыли.
Весь спортзал затаил дыхание. Мы ждали.

Часть 3. Цена воды

Прошла минута. Две. Три. Тишина.
— У них получилось! — радостно прошептал кто-то. — Они прошли!
Четыре минуты. Пять.
И тут из глубины темного коридора донесся крик. Пронзительный, полный ужаса женский крик. А за ним — грохот, звуки борьбы, мужские вопли и то самое булькающее, горловое рычание, усиленное эхом школьных стен.
А потом — снова тишина. Резкая, оглушительная.
В спортзале никто не дышал.
Прошло еще несколько бесконечных, как вечность, секунд. И вдруг в дверь забарабанили. Не просто постучали — заколотили с отчаянной, безумной силой.
— ОТКРОЙТЕ! ПОЖАЛУЙСТА, ОТКРОЙТЕ! БЫСТРЕЕ!
Это был голос Джейка.
Два парня бросились к засову.
— Там наши! Мы не можем их бросить!
Они откинули засов. Дверь распахнулась, и в спортзал ввалились выжившие. Их было пятеро. Джейк, Кевин и еще трое, включая одну из старшеклассниц, по имени Эмили. Они были в крови, их одежда была разорвана, глаза — дикими от ужаса.
Дверь тут же захлопнули и снова заперли.

— Где остальные? — спросила мистер Олбрайт, подбегая к ним. — Где мистер Гаррисон?
— Он… они… их схватили, — задыхаясь, пролепетал Джейк. — Их было слишком много… они вылезли прямо из учительской… мы просто бежали…

Эмили молча стояла, ее трясло. Она смотрела в одну точку и ничего не говорила.
Я подошел ближе. Что-то в ее неподвижности, в том, как она держала левую руку, прижав к себе, насторожило меня. На ее щеке была свежая царапина, рукав школьной блузки разорван.
Я посмотрел на Рику. Она смотрела туда же. На ее лице застыло ледяное, мрачное понимание. Она знала. И я тоже, кажется, начинал понимать, что сейчас придется сделать.
Я шагнул к девушке.
— Эмили, ты ранена? Дай посмотреть.
Она вздрогнула и отшатнулась, прижимая руку еще сильнее.
— Нет… я не ранена… я в порядке…

Ее слова были ложью, и все это видели. Джейк проследил за моим взглядом, посмотрел на ее руку, и его лицо исказилось. — Нет…
Я осторожно, но твердо взял ее за правую руку.
— Эмили, пожалуйста. Просто покажи.
Она не сопротивлялась. Она словно сдалась. Я медленно, аккуратно потянул за разорванный край ее рукава, поднимая его выше.
И мы все это увидели.
На ее предплечье, на бледной, нежной коже, виднелся четкий, глубокий след от укуса. Два полукруга от человеческих зубов. Кожа вокруг уже начала темнеть, а из самой раны сочилась темная, почти черная, густая кровь.

По спортзалу пронесся коллективный вздох ужаса. Люди отшатнулись, создавая вокруг нее и меня пустое, мертвое пространство.
Девочка опустила взгляд на свою руку, словно увидела укус впервые. Ее глаза медленно расширились от осознания. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде была отчаянная, детская мольба.
— Я… я в порядке, — прошептала она. — Оно просто… просто царапнуло…
Но мы все знали правду. Мы не принесли из тьмы воду.
Мы принесли смерть. Прямо сюда, в наше последнее убежище.