Последняя милость
Часть 1. Алтарь молчания
Треск ломающегося дерева прозвучал как выстрел. Последний удар — и замок, вырванный с мясом, упал на пол. Дверь, лишенная опоры, медленно, со скрипом отворилась внутрь.
Меня обдало волной запаха. Такого густого и плотного, что казалось, в него можно упереться рукой. Это был не просто запах застоявшегося воздуха. Это была смесь медицинского спирта, засохшей крови, испражнений и сладковатого, приторного запаха разложения, который я уже научился узнавать. Запах смерти.
— Марко… — голос Дэна дрогнул за моей спиной. Он хотел остановить меня, но было поздно.
Я шагнул внутрь.
В комнате царил полумрак. Плотные шторы были задернуты, не пропуская ни лучика света. Мои глаза, привыкая к темноте, начали выхватывать детали, складывая их в картину кошмара.
В центре комнаты стояла широкая родительская кровать. На ней, под толстым одеялом, лежало нечто, похожее на кокон. Оно слабо шевелилось и издавало тот самый звук — тихое, жалобное, полное боли мычание. Словно кто-то плакал, не разжимая губ.
А на полу, привалившись спиной к прикроватной тумбочке, сидел человек.
Он был похож на скелет, обтянутый серой, пергаментной кожей. Его лицо заросло щетиной, глаза ввалились и горели лихорадочным, безумным блеском. На нем была разорванная, грязная рубашка. Правое плечо и рука были обмотаны какими-то тряпками, пропитавшимися бурой, засохшей кровью.
Это был мой отец.
Человек-скала. Человек, который учил меня держать молоток и никогда не сдаваться. Сейчас он был похож на призрака. Он с трудом поднял голову на звук. В его ослабевших руках лежал старый револьвер, дуло которого бессмысленно смотрело в пол.
— Папа… — слово вырвалось из меня вместе с воздухом, превратившись в хрип. Я бросил топор и упал перед ним на колени.
Его глаза с трудом сфокусировались на мне. Сначала в них было пустое непонимание. Потом — искра узнавания. И, наконец, они наполнились слезами. Слезы текли по его грязным щекам, оставляя светлые дорожки.
— Марко… — прошептал он. Его голос был похож на шорох сухих листьев. — Ты пришел… Я думал… я думал, это галлюцинация…
— Я здесь, пап. Я здесь. Что… что случилось?
Он попытался вздохнуть, и этот звук перешел в булькающий кашель.
— Они пришли… в первый же день… — он говорил отрывисто, каждое слово давалось с боем. — Лили… она играла во дворе… мы не успели…
Мое сердце остановилось.
— Лили? Где она?
Отец закрыл глаза, и гримаса боли исказила его лицо.
— Я не знаю… Я слышал крик… выбежал… там было двое… один схватил ее… Мама… мама бросилась на них… с кухонным ножом… Она… она спасла меня, Марко. Они переключились на нее. Она кричала мне: «Беги! Запрись!»…
Я посмотрел на кокон на кровати. Мычание оттуда стало громче, реагируя на звук наших голосов. Отец проследил за моим взглядом.
— Я вытащил ее… — прошептал он. — Она была вся в крови… покусана… Я затащил ее сюда… забаррикадировал дверь… Я думал, я смогу ей помочь… обработал раны… но потом…
Он замолчал, сглотнув.
— Потом началась лихорадка. А потом… она перестала быть собой. Она кричала, Марко. Так страшно кричала. Пыталась меня укусить. Мне пришлось… пришлось связать ее. Простынями.
Я с ужасом смотрел на фигуру под одеялом. Моя мама. Связанная, как безумное животное, в собственной постели.
— Почему… — я не мог договорить. Почему ты не убил ее? Почему не освободил?
Отец понял мой невысказанный вопрос. Он поднял револьвер дрожащей рукой и открыл барабан. Он был пуст. Лишь одна гильза и один патрон.
— Я пытался… — его голос сорвался. — Я приставил дуло… но не смог. Я смотрел в ее глаза… и видел ее. Мою Энни. Я не смог нажать на курок, сынок. Я слабак
Кокон на кровати задергался сильнее. Одеяло сползло, открыв лицо женщины. Это была она. И не она. Ее кожа была серой, покрытой сетью черных вен. Рот был перевязан куском ткани, как кляпом, сквозь который она и мычала. Но ее глаза… они были открыты. Пустые, белые, лишенные зрачков глаза «Сломанной». Она смотрела на нас, не узнавая. Видя только мясо.
— Марко… — отец схватил меня за руку. Его хватка была слабой, но пальцы были горячими, как угли. У него был сепсис. Заражение крови от укусов. Он умирал. — Я берег последний патрон… для себя. Чтобы не превратиться. Но у меня… у меня больше нет сил даже поднять руку.
Он вложил тяжелый, холодный револьвер в мою ладонь.
— Помоги мне. Пожалуйста. Сделай то, что я не смог. Освободи ее. Ей больно, Марко. Там, внутри… ей больно.
Я смотрел на револьвер. На отца, умирающего у моих ног. На мать, превратившуюся в монстра. Мой мир рухнул. Не тогда, в школе. А сейчас, в этой темной, душной комнате.
— Я не могу, пап… — прошептал я. Слезы застилали глаза. — Я не могу убить маму.
— Ты не убьешь ее, — отец сжал мою руку, его глаза умоляли. — Ты убьешь монстра, который украл ее тело. Мама уже ушла, сынок. Она ушла в тот день, когда спасала меня. Отпусти ее. Пожалуйста.
Дэн стоял в дверях, бледный как полотно. Он не мог мне помочь. Никто не мог.
Я медленно поднял руку с револьвером. Она тряслась так сильно, что я пришлось перехватить рукоять двумя руками. Я навел ствол на фигуру на кровати. На женщину, которая пела мне колыбельные. Которая учила меня читать. Которая любила меня больше жизни.
Она зарычала сквозь кляп, дергаясь в своих путах.
— Прости меня… — прошептал я. — Прости меня, мамочка.
— Давай… — выдохнул отец. — Сейчас.
Я закрыл глаза. И нажал на спуск.
БАМ.
Грохот выстрела в замкнутом пространстве ударил по ушам, как молот.
Когда я открыл глаза, фигура на кровати больше не двигалась. Она обмякла. На подушке начало расплываться темное пятно. Тишина. Больше никакого мычания. Только звон в ушах.
Отец выдохнул. Это был длинный, судорожный выдох, полный облегчения. Он откинул голову на тумбочку и закрыл глаза. На его губах появилась слабая, едва заметная улыбка.
— Спасибо… — прошептал он, его голос становился все тише, угасая с каждой секундой. — Марко… Лили… найди ее… может быть…
Его грудь поднялась в последний раз и замерла. Рука, державшая мою, разжалась и упала на пол.
Я остался сидеть на коленях. С пустым револьвером в руках. В комнате с двумя трупами моих родителей.
Я не кричал. У меня не было голоса. Я просто сидел, глядя на дымящийся ствол, и чувствовал, как внутри меня образуется огромная, черная дыра, в которую со свистом улетает все, чем я был раньше. Марко-сын умер вместе с ними.
Остался только Марко-выживший. Пустой. Холодный. И бесконечно одинокий.
Часть 2. Призраки в саду
Время остановилось. Сколько я просидел на полу в этой темной, пахнущей порохом и горем комнате? Минуту? Час? Вечность? Мир за пределами спальни перестал существовать. Был только я, два остывающих тела и оглушающая тишина, пришедшая на смену выстрелу. Звон в ушах медленно угасал, уступая место гулкой, вязкой пустоте.
Наконец, я поднялся.
Движения были автоматическими, деревянными, словно мое тело принадлежало кому-то другому, а я был лишь сторонним наблюдателем. Мальчик, который вошел в эту комнату несколько минут назад, умер. Он умер вместе со своей матерью, которую сам же и убил. Он умер вместе с отцом, который умер у него на руках. Из двери шагнула пустая оболочка, двигающаяся лишь силой мышечной памяти.
Дэн, стоявший в коридоре, отшатнулся, когда я вышел. Я увидел в его глазах отражение своего лица. Наверное, в моих глазах он увидел то же, что и я когда-то в глазах «Сломанных» — абсолютную, выжженную дотла пустоту. Он хотел что-то сказать, открыл рот, но слова застряли у него в горле. Что можно сказать человеку, который только что сжег свою душу?
Я не плакал. У меня не было слез. Я не кричал. У меня не было голоса. Я просто развернулся и пошел обратно, через весь дом.
— Марко, куда ты? — испуганно прошептал Дэн за моей спиной.
Я не ответил. Он не понимал. Я должен был знать. Отец сказал: «Один схватил ее». Но тела не было. Это была последняя ниточка, единственная вещь, которая еще имела значение в этом разрушенном мире.
Я начал методичный, лихорадочный обыск. Как робот, выполняющий программу. Я заглядывал под каждую кровать, распахивал каждый шкаф, отдергивал каждую занавеску. Дэн следовал за мной, не решаясь ни помочь, ни остановить. Он был просто испуганным свидетелем моего тихого безумия.
Гостиная. Ничего.
Кухня. Ничего.
Подвал. Только запах сырости и старых вещей. Ничего.
Я вернулся в коридор и снова зашел в ее комнату. В комнату Лили. Воздух здесь был пропитан запахом ее детских духов и чего-то еще — слабого, металлического запаха крови. Я опустился на колени посреди разбросанных игрушек. Оторванная голова плюшевого медведя смотрела на меня стеклянными глазами. «Ничего», — снова и снова билось у меня в голове. — «Ее здесь нет».
И тут я это заметил. То, что в первом, паническом осмотре ускользнуло от моего внимания.
Окно.
Оно выходило на задний двор. И оно было разбито. Не снаружи, а изнутри. Кто-то выбил его, спасаясь. На острых осколках, торчащих из рамы, запеклись маленькие, почти черные капельки крови. Мое сердце, которое, как мне казалось, перестало биться, сделало один болезненный, судорожный толчок.
Я подбежал к окну и посмотрел вниз. Задний двор. Наш маленький, вечно зеленый клочок земли, окруженный старым забором. Прямо под окном, в мягкой, влажной от утренней росы земле, виднелись отпечатки. Следы.
Маленькие, от босых детских ног. Они были глубоко вдавлены в грязь, словно она прыгнула и побежала со всех ног.
А рядом с ними — другие. Крупные, глубокие следы от тяжелых ботинок. Они шли в том же направлении.
К лесу.
Лес начинался сразу за нашим забором. Он был продолжением нашего сада. Темный, густой, непроглядный.
Она не умерла здесь.
Эта мысль была не спасением. Она была раскаленным железом, которое вонзили мне в грудь. Она была хуже, чем certainty of her death. Она была пыткой. Она была проклятьем неизвестности.
Она выпрыгнула в окно. Она была жива. И ее преследовали. Утащили? Она все еще бежит? Или она лежит где-то там, в лесной чаще, раненая, испуганная, одна?
Желание броситься туда, за ней, по этим старым следам, было почти непреодолимым. Просто бежать, крича ее имя, пока не упаду без сил.
Но мальчик, который поступил бы так, был мертв. А тот, кто остался на его месте, думал иначе.
Я был один. Уставший. Сломленный. С одним топором против целого мира. Идти сейчас в этот лес, не зная, что меня ждет, было верным самоубийством. А мертвый я ей не помогу Мне нужна была база. Ресурсы. Оружие. Мне нужно было стать сильнее. Стать хищником, а не жертвой.
План, который еще ночью казался просто тактической необходимостью, теперь обрел новый, страшный, личный смысл. Дом Рики. Пять дней.
Это был мой единственный шанс.
Я отвернулся от окна. От следов. От леса.
И принял решение.
Часть 3. Холодное прощание
..Я стоял у разбитого окна, глядя на отпечатки маленьких босых ног в грязи. Сердце колотилось о ребра, как пойманная в клетку птица. Отец сказал: «в первый же день». Это было вчера. Значит, этим следам меньше суток. Они свежие.
Она была здесь. Совсем недавно.
Желание броситься вперед, перепрыгнуть через забор и побежать по этим следам в лесную чащу было почти физической болью. Оно скручивало внутренности, кричало в голове: «Быстрее! Ты еще можешь ее догнать! Она где-то там, рядом, ей страшно, она ждет тебя!». Каждый мускул в теле напрягся для рывка.
Но я не сдвинулся с места.
Мальчик, который поддался бы этому импульсу, умер час назад в спальне родителей. Тот, кто остался, заставил себя думать. Холодно. Жестоко. Прагматично.
«Следы свежие. Но чьи? Ее. И тех, других. Отец сказал — двое. Может, больше. Я один. Я истощен до предела. Мои руки трясутся после боя и… после всего. Я не спал почти сутки. Что я сделаю, если догоню их? Вступлю в бой с двумя, тремя, а может и пятью тварями в лесу, где они могут напасть с любой стороны? Я просто сдохну. Глупо и бессмысленно. И тогда я точно ей не помогу».
А если она одна? Если она оторвалась и где-то прячется?
«Она напугана. Она ранена, на стекле была кровь. Ей нужна помощь, а не еще один труп рядом. Мертвый я ей не нужен».
Решение, которое я принял, было самым тяжелым в моей жизни. Оно шло вразрез с каждым инстинктом, с каждым криком души. Я должен был отступить. Чтобы потом вернуться.
«Мне нужна база. Мне нужно оружие помощнее этого топора. Мне нужен отдых. Мне нужна Рика, Лука, Флок. Мне нужна стая. Я должен стать тем, кто сможет выследить их и разорвать на куски. А не тем, кто станет их очередной жертвой».
План стал моим якорем в бушующем море отчаяния. Дом Рики. Осталось четыре дня. Это был мой единственный шанс.
Я заставил себя отвернуться от окна. Отвернуться от следов моей восьмилетней сестры. Отвернуться от ее последней надежды. И это было больнее, чем нажать на курок револьвера. Я не мог просто уйти. Не мог оставить их так. Это было бы последним предательством. Я вернулся в спальню. Дэн так и стоял в коридоре, прислонившись к стене, не решаясь ни войти, ни уйти.
Я взял чистое одеяло из шкафа. Подошел к кровати. Я не смотрел на лицо. Я просто накрыл ее тело. Полностью.
Потом я опустился на колени рядом с отцом. Его глаза, которые я забыл закрыть, смотрели в потолок с выражением бесконечной усталости. Я осторожно провел рукой по его лицу, закрывая их. Забрал из его ослабевшей руки пустой револьвер. Теперь это была моя ноша. Моя память. Я попытался поднять его, чтобы положить рядом с мамой, но не смог. Он был слишком тяжелым. Реальность снова ударила меня своей безжалостной простотой. Я не герой. Я просто уставший, сломленный парень, у которого не хватает сил даже поднять тело собственного отца.
Я сделал то, что мог. Я сел рядом с ним на пол. Положил руку ему на плечо. И просто сидел так несколько минут в абсолютной, звенящей тишине. Это было мое прощание. Без слов. Без слез.
А потом я встал. Эмоции кончились. Осталась только цель.
— Мне нужны вещи, — мой голос прозвучал ровно и мертво. Дэн вздрогнул.
Я вошел в кабинет отца. Открыл его массивный дубовый шкаф. Нашел его старую походную куртку из плотной ткани, пропахшую лесом и дымом. На полке лежал охотничий нож в кожаных ножнах. Я вытащил его — лезвие было острым, как бритва. В ящике стола, под кипой старых бумаг, я нашел то, на что надеялся — картонную коробку с револьверными патронами. Шесть штук. Я зарядил револьвер, и его вес в кармане куртки придал мне толику уверенности.
Я зашел в комнату Лили. Сердце снова попыталось сжаться, но я не дал ему. Я подошел к ее столу и взял единственную вещь. Маленькую фотографию в пластиковой рамке. Лили, улыбающаяся своей беззубой улыбкой, сидит у меня на плечах. Я вытащил фото и сунул во внутренний карман куртки. Теперь она была со мной.
Последний рейд. Аптечка из ванной. Фонарик и батарейки из кухонного ящика. Несколько банок консервов, которые я сунул в рюкзак Дэна. Мой дом перестал быть домом. Он стал ресурсной базой.
Мы стояли у выхода. Я в последний раз оглянулся на разгромленную гостиную. На коридор, ведущий в спальню. В мавзолей моего детства.
Я вышел на крыльцо. Дэн — за мной.
Я достал ключ. Вставил его в замок снаружи. Повернул.
Щелк.
Я запер дверь. Я не уничтожил прошлое. Я запер его. Оставил своих мертвецов в их гробнице, чтобы никто и ничто не потревожило их покой. Я поставил точку.
Мы стояли на пустой улице. Мой дом за спиной снова выглядел тихим и обыденным. Никто никогда не узнает, какая трагедия разыгралась за его стенами.
— Марко… — начал Дэн. — Что мы теперь будем делать?
Я не смотрел на дом. Я смотрел в сторону леса. Туда, куда вели следы.
— Мы пойдем к Рике, — сказал я, и мой голос был холодным, как сталь. — Мы станем сильнее. А потом я вернусь. И переверну этот город, пока не найду ее.
Я повернулся и пошел прочь, не оглядываясь.
Дэн, помедлив секунду, поспешил за мной. Дом Рики был близко. Всего в нескольких кварталах отсюда. Но сейчас эти несколько сотен метров казались непреодолимой пропастью, кишащей чудовищами. Наш путь еще не был окончен.