Академический центр не обязательно должен быть в центре

— Хм? — Крафт замер, уловив недоуменный вопрос в голосе Калмана. — Признаться, я полагал, что в медицинских школах, да еще в таких вот внушительных аудиториях, не принято касаться… столь деликатных материй с такой прямотой.

— В том-то и парадокс, — вздохнул профессор Калман, обводя взглядом уходящие вверх каменные ступени. — Обычно здесь, перед живой аудиторией, мы разбираем случаи вполне рядовые, с обычными пациентами. Но сегодня…

— Посторонних здесь нет, — мягко подтолкнул Крафт, чувствуя, как нарастает любопытство. — Поведаете о необычном?

На лице Калмана промелькнуло облегчение, словно он нашел неожиданного союзника. Похоже, этот новый преподаватель и впрямь был свободен от предрассудков.

— Необычное? — Профессор позволил себе легкую, чуть заговорщическую улыбку, складывая руки на груди. — Скажем так: сегодня здесь проходит занятие по анатомии. И заметьте, — он чуть понизил голос, хотя вокруг никого не было, — хоть семинария стоит буквально через дорогу, можете быть уверены — ни один человек из церкви порог нашей Академии не переступает. Никогда.

Последнее слово прозвучало с отчетливым, почти вызывающим нажимом.

Крафта внезапно охватило острое желание взглянуть на анатомический практикум в здешнем исполнении. В его собственной эпохе, далекой от этой на несколько витков истории, опыт препарирования был… иным. Да, изменилось отношение, но сама идея ценности телесной оболочки после смерти все еще коренилась глубоко в сознании обоих миров. Даже там, откуда он прибыл, найти достаточное количество «материала» для обучения студентов-медиков было делом непростым. Он с иронией подумал, что не оформить при жизни согласие на донорство органов было с его стороны почти преступной халатностью.

Память услужливо подбросила картину: полутемная аудитория, дюжина студентов, склонившихся над столом, где покоилось большое, укрытое простыней тело. Торжественное чтение клятвы, почти ритуальный поклон благодарности… Людей было так много, что половина толпилась у стола, пытаясь что-то разглядеть или неуклюже орудовать скальпелем из неудобной позиции, а другая — поодаль, лихорадочно строча в блокнотах. Тогда он еще мрачно шутил с однокурсниками: мол, после смерти завещаю свое тело альма-матер, и пусть на табличке напишут, что «этот экземпляр в таком-то году сам изучал здесь анатомию». Черный юмор, спасавший от тяжести происходящего.

Кто бы мог подумать, что одна бессонная ночь в погоне за дедлайном подарит ему не инфаркт, а целый новый мир? Право слово, не высыпаться — затея крайне рискованная.

Воспоминания заставили его покачать головой.

— Весьма соблазнительно, профессор, но, увы, вынужден отказаться, — с искренним сожалением произнес Крафт. — Я провел ночь без сна, а завтра мне предстоит дорога домой. Вот когда дедушка даст добро, я смогу задержаться здесь надолго и с удовольствием приму ваше приглашение.

— Что ж, понимаю, — кивнул Калман.

Уже собираясь уходить, Крафт вдруг вспомнил деталь, зацепившую его вчера при чтении «Строения человеческого тела».

— Профессор, еще один вопрос, если позволите, — он с любопытством взглянул на Калмана. — Автор этого замечательного труда… Вы случайно не знаете его полного имени? Уж больно примечательный у него знак — этот стилизованный шейный позвонок.

— А, вы об этом значке. — Калман ничуть не удивился. Вопроса явно ждали — забавный символ в виде пятого шейного позвонка, напоминающий смайлик, врезался в память многим. — Я как раз был студентом в Данлине, когда эта книга впервые была переписана и начала ходить по рукам. Оригинальная рукопись, этот величественный опус, хранилась у моего наставника.

Он чуть помолчал, подбирая слова.

— Видите ли, Крафт, в наших краях, особенно чем ближе к столице королевства, тем пристальнее Церковь следит за умами. Многие ученые предпочитали публиковать свои изыскания тайно, оставляя лишь метку, чтобы отличать свои труды от чужих, но сохраняя инкогнито. Эта книга, — он погладил воображаемый том, — уже стала классикой, ей не один десяток лет.

— Невероятно… Десятилетия прошли. — Крафт с искренним сожалением покачал головой. — Какая жалость, что мы не знаем имени. Подумать только, какие открытия мог бы совершить этот человек, будь у него иные условия для работы… Были ли у него другие труды?

Калман развел руками.

— Увы, нет. Иначе вы бы вчера получили не три, а больше книг. И, полагаю, автора так и не поймали. Найди его тогда инквизиция в Данлине, — голос профессора стал жестче, — его бы без лишних проволочек выволокли на площадь и предали огню дня за три. Он был достаточно умен, — добавил Калман уже спокойнее, — чтобы не полагаться на пару туманных фраз в предисловии как на защиту от Церкви. В лучшем случае, это заставило святых отцов скрипя зубами смириться с распространением книги. Но явись он собственной персоной… о, у суда нашлось бы множество способов доказать, что он занимался расчленением тел во славу темных сил. — Он поморщился. — Довольно об этом мракобесии. Я потому и перебрался в Гавань Вэньдэн, чтобы быть подальше от всего этого. Не желаете ли разделить со мной обед?

— С превеликим удовольствием, — улыбнулся Крафт, внезапно ощутив сильный голод. — Знания знаниями, а хлеб насущный никто не отменял. К тому же, судя по вчерашним восхитительным бисквитам, вы, профессор, знаете толк в хорошей кухне.

К удивлению Крафта, профессор привел его не в чопорный ресторан для преподавателей, а в оживленную таверну неподалеку от академии. Воздух был наполнен гулом голосов, запахом жареной рыбы и солода. За большинством столов сидели студенты в мантиях разной степени поношенности — место явно пользовалось популярностью.

Они заказали жареную рыбу и по большой кружке пива.

— Вот вам еще одна причина, почему я осел здесь, — сказал Калман, уже переодевшийся в простую темную одежду и с удовольствием наблюдая за суетой вокруг. — Во-первых, здесь дышится свободнее для моих исследований. А во-вторых, — он с энтузиазмом пододвинул Крафту дымящуюся тарелку с золотистой рыбой, — здешняя жареная скумбрия! Тут ее готовят бесподобно. Никакого неприятного запаха, только чистый, свежий вкус моря. Студенты ее просто обожают.

Крафт осторожно отломил вилкой кусочек нежного белого мяса с хрустящей корочкой. После нескольких дней диеты из грубого хлеба и жесткого вяленого мяса это было откровением. Его вкусовые рецепторы ликовали. Рыба была невероятно свежей — улов, должно быть, доставили с причалов всего пару часов назад. В портовом городе, где свежесть ценилась превыше всего, иначе и быть не могло. Море щедро кормило Гавань Вэньдэн, и нехватка продовольствия здесь была редкостью. Лучший улов — тунец, редкие виды камбалы — уходил купцам и на кухни знати. Отборная же треска и скумбрия, вроде той, что сейчас таяла во рту у Крафта, прямиком отправлялась в таверны или на рыбные рынки для горожан. То, что попроще, шло на засолку и сушку.

Жареная рыба здесь была не просто едой, а частью культуры, доступной почти каждому. За десятилетия местные жители довели ее приготовление до уровня искусства.

А вот пиво, напротив, Крафта не впечатлило. Местное варево, сваренное с добавлением хмеля, конечно, было шагом вперед по сравнению с простым элем, но для человека, равнодушного к алкоголю, оно все равно показалось грубоватым. Профессор Калман, однако, с видимым удовольствием осушил несколько кружек.

Прощаясь у выхода, слегка охмелевший, но не потерявший деловой хватки профессор снова вернулся к насущному.

— Возможностей здесь много, Крафт. — Он дружески хлопнул его по плечу. — Возвращайтесь скорее, получайте разрешение и присоединяйтесь к нам на постоянной основе. Будем вместе двигать вперед великое дело медицины! Здесь славное место: небо высоко, а Церковь далеко.