Ледяной туман

Симан втолкнул его в душный полумрак каюты. Они затаились во тьме, прислушиваясь к удаляющемуся топоту сменных матросов, пока шаги не стихли вверху, у трапа на палубу, и не наступила тишина.

— А что, если он… если он дрейфует прямо на нас? — Голос его товарища дрогнул, задавая вопрос, на который не было ответа. Его бегающий взгляд, отчаявшись зацепиться за что-нибудь в темноте, впился в Симана. Он искал спасения — кивка, ободряющего слова, — но Симан молчал. Ему нечего было предложить.

Огромных айсбергов он прежде не встречал, лишь отдельные крупные льдины. Они были хорошими ориентирами: лишенные парусов, они едва двигались, и корабль, обгоняя их одну за другой, отмерял пройденные мили. Команда знала: каждая оставшаяся за кормой льдина — еще один шаг к цели.

Но то, на горизонте, не желало оставаться позади.

Логика подсказывала, что это невозможно. Что айсберг не может идти вровень с кораблем. По всем законам здравого смысла ответ был очевиден, но принять его Симан не мог.

— Да кто знает... Может, это совсем другой, — бросил он, сам не веря своим словам.

Но эта слабая надежда подействовала на товарища, да и на него самого. Вероятность дважды за день наткнуться в этих безлюдных водах на ледяную гору, какую и за десять лет не увидишь, была ничтожна. Но она все же была реальнее другой, немыслимой вероятности: что айсберг движется с ними вровень.

В последних отблесках заката они на ощупь пробрались к своим лежанкам. Сам капитан, старый морской волк Бекер, стоял на вахте — надежный, как скала.

«Может, к утру все разрешится само собой?»

С этой мыслью Симан поворошил свою влажную, пахнущую гнилью соломенную подстилку и в темноте разделил с товарищем остатки вчерашней солонины. Оба легли, безмолвно молясь лишь об одном: чтобы утро не принесло с собой знакомый силуэт на горизонте.

Но усталость не принесла покоя. Океан дышал неровно, и его мерная качка то и дело сбивалась, выдергивая из тревожной дремы. Сверху, с палубы, доносился дробный стук босых ног — снова возились с парусами. Видение дневного ужаса возвращалось снова и снова, смешиваясь с испуганным лицом товарища. В полусне он видел, как надуваются паруса, как корабль несется вперед, оставляя за кормой льдину за льдиной…

Но то, что маячило на горизонте, не осталось позади. Оно было слишком далеко, чтобы различить детали, и в этой размытости таилось спасение. Симан мог обманывать себя и друга, уверяя, будто утром и вечером видел два разных айсберга.

Потаенная часть его души радовалась, что он видел его лишь дважды. Третьего раза оправдать было бы уже нельзя. Но он гнал от себя эту мысль, твердя, как заклинание: просто два случайных айсберга, два совпадения.

В третий раз очнувшись от липкого сна, Симан уловил шепот. Заснувшие раньше матросы говорили, как им казалось, тихо. Но их голоса просачивались сквозь шум волн, словно лунный свет сквозь щели в обшивке — слабые, но в давящей тишине каюты неминуемо притягивающие внимание. Говорили о том, о чем днем, на палубе, молчали. Шум набегавшей волны глотал обрывки фраз, и до слуха долетали лишь ледяные осколки слов.

— …после полудня… он будто бы подрос?

Эти неосторожные слова вонзились в мозг Симана. Он лихорадочно принялся сравнивать утренний и вечерний образы, мгновенно забыв о своем же самообмане. Да. Черный силуэт на фоне догорающего заката казался крупнее утреннего.

Сонливость испарилась без следа. Лишь теперь он осмелился заглянуть в собственную душу и признать: он лгал себе.

Солома под ним отсырела, ледяная влага пропитала рубаху. Он коснулся спины — куртка была сухой. Это выступил холодный пот.

Он протянул руку, чтобы растолкать товарища, но наткнулся на тишину. Вместо привычного храпа — сбивчивое, тяжелое дыхание. И не только он. Вся каюта, обычно полная сонного бормотания и храпа, затихла так, что слышался каждый шепот. Сколько их, не спящих, вслушивалось в полночные разговоры, молча думая о том, о чем нельзя было говорить при свете дня?

— Отец Небесный, спаси и сохрани, — выдохнул Симан, расстегивая ворот и впиваясь пальцами в двукрылое кольцо амулета на шее.

Рядом зашептали в ответ. Страх расползался по каюте, как плесень. Повсюду слышались тихие молитвы. Священные строки, рожденные для света и простора храмов, звучали здесь, в тесной, душной темноте, как последнее заклятие. Свидетелем этой истовой веры был не лик святого под высоким сводом, а лишь мрак и запах гнили.

Утешение, пусть и хрупкое, пришло. Усталость навалилась снова, и Симан, дав обет пожертвовать церкви круглую сумму, если вернется живым, провалился в сон. Перед тем как закрыть глаза, он снова услышал топот на палубе и глухие команды — опять меняли паруса.

Пробудил его не окрик сменщика, а холод, впившийся в обнаженную кожу. Свет из иллюминатора был уже не лунным, но и не дневным — тусклый, немощный, словно просеянный сквозь саван.

Он привычно оперся о переборку и чуть не рухнул обратно в солому — доски были скользкими. Симан жадно глотнул воздух и закашлялся. Плотный, ледяной пар стоял в каюте, каждый вдох давался с трудом, будто он дышал под водой.

— Что за?..

Влажность была плотнее, чем перед штормом. Вся одежда отсырела, холод пробирался под незастегнутый воротник.

Осторожно перешагнув через раскинувшегося на полу товарища, Симан, цепляясь за стены, двинулся к трапу. Подняв голову, он увидел не предрассветное небо, а клубящуюся белую муть.

Он взобрался по скользким ступеням на палубу и замер. Она была неестественно тихой.

Он наконец понял, что это за тяжелый, ледяной пар. Безбрежный туман. Он окутал корабль, дышал пронизывающим холодом Ледяного моря, оседая инеем на всем, к чему прикасался. Холод проникал в кости и в душу, и настроение упало на самое дно.

Паруса безвольно обвисли. Скорости не было. Не было и горизонта.

«Что происходит?» — хотел крикнуть Симан матросам, застывшим вдоль бортов, но взгляд его упал на кормовую надстройку.

Капитан Бекер, вцепившись в штурвал, не отрываясь смотрел вперед. Услышав шаги, он бросил на Симана тяжелый взгляд и молча махнул рукой, указывая на пост. Капитана редко можно было увидеть таким. Обычно добродушный и словоохотливый, он любил переложить штурвал на помощника и уйти к себе, а теперь стоял на вахте сам, напряженный, как натянутый канат. В Ледяном море не было ни рифов, ни течений. Даже в тумане можно было идти прямо. Что же заставило его впиться в штурвал с таким отчаянием?

— На пост, Симан! — Голос Бекера был тверд. — Не первый день в море.

Симан подошел к ближайшему матросу, похлопал по плечу. Тот обернулся, но рук от борта не отнял. Пальцы, побелевшие от холода, казалось, вросли в дерево. Он посмотрел на Симана, потом на капитана — он предпочел бы замерзнуть здесь, но не уходить.

— Смена! Живее! — рыкнул Бекер. Его обычно безграничное терпение иссякло.

Матрос неохотно разжал пальцы и, не отрывая испуганного взгляда от белой пелены, скрылся в люке.

— Увидишь что на воде — докладывай немедля, — приказал капитан.

Симан кивнул. Он прикоснулся к руке соседа по вахте.

— Что ищем? — шепотом спросил он, хотя уже знал ответ.

Застывшие губы матроса едва разжались, чтобы выдохнуть одно слово:

— Вчерашнее.

«Отец Небесный, спаси и сохрани», — по привычке вырвалось у Симана, и он тут же ощутил злую иронию. В каком-то смысле их молитвы были услышаны. Они просили больше не видеть его. И вот — они не видели ничего.

— Ночью… — начал было он.

— Стал ближе, — мертвым голосом ответил тот, не отрывая глаз от тумана, словно пытался прожечь в нем дыру.

Айсберг, или то, что им казалось, теперь был где-то здесь, рядом. Скрытый непроглядным туманом в сердце безлюдного Ледяного моря.

Симан провел ладонью по мокрому борту. Вытянул руку.

Ветра не было.