Гавань Утешения

Шторм отбушевал. Спустя несколько дней слепого плавания в молочной хмари «Айсберг» вновь вырвался под купол ясного неба. Капитан Уильям, по обыкновению, стоял на самом носу, вглядываясь в горизонт, и что-то оживленно растолковывал Крафту, указывая на едва виднеющийся вдали следующий порт.

За время пути эти двое успели сойтись на удивление быстро. Настолько, что когда Куп, одолев наконец бунт в собственном желудке, бледный и пошатывающийся, выбрался на палубу, он с уколом ревности обнаружил: его спутник, похоже, нашел на этом корабле друга куда ближе, чем он сам.

От этого горького осознания пронизывающий ночной ветер, казалось, стал еще безжалостней. Куп потер озябшие ладони и побрел к носу корабля. Пора было исполнять свои обязанности спутника, пусть и чисто теоретические. Он всерьез сомневался, что человеку, способному изгонять потусторонних тварей, требуется телохранитель. К тому же, несколько дней, проведенных в объятиях морской болезни, тяжким грузом лежали на совести: жалованье он получал, но не отработал ни единого медяка.

Ветер в снастях завывал тоскливую песнь, а в памяти, как назло, всплывали самые жуткие фрагменты из капитанских баек, которыми тот травил их последние вечера. Куп поежился, плотнее запахнул камзол и ускорил шаг к двум темным фигурам, маячившим на фоне беззвездной пустоты.

Тот, что был правее и коренастее, — капитан, — вытянул руку в непроглядную темень, в ту первозданную черноту, что была до того, как Бог повелел явиться свету.

— Вот туда гляди. Скоро сам все увидишь.

— Так уверен? — В голосе молодого человека слева слышалось сомнение. Куп и сам уставился вдаль, не понимая, что можно разглядеть в этом чернильном мареве.

— Доверься опыту старого морского волка, — усмехнулся капитан. — Увидишь. И мой тебе совет: сойди на берег, прогуляйся. Такая возможность редко выпадает, не пожалеешь. — Он, по своей привычке, оставил в голосе интригу, заставляя воображение само дорисовывать обещанное.

На носу воцарилось молчание. Куп тщетно напрягал зрение, силясь разглядеть хоть что-то, кроме бесконечной тьмы. Двое впереди замерли в ожидании, не выказывая ни тени нетерпения.

И когда Куп уже готов был сдаться, из глубин мрака вдруг вырвалась игла света. Яркая точка, точно шальная утренняя звезда, но куда ослепительней, медленно прочертила дугу и снова погасла. Корабль шел вперед, и световой импульс повторялся, с каждым разом поднимаясь все выше, пока не застыл яркой вспышкой посреди неба. А затем от него отделился тонкий, как лезвие, луч и рассек горизонт надвое.

— Добро пожаловать в Гавань Утешения! — Капитан обернулся, картинно раскинув руки, и впервые за все путешествие его лицо озаряла неподдельная, почти мальчишеская радость. — Мы бросим здесь якорь на пару дней.

В тот же миг за его спиной, словно по команде, рассыпалась дрожащая нить огоньков всех мыслимых и немыслимых цветов. Ослепительный маяк, висевший высоко в небе, так приковывал к себе взгляд, что поначалу эту россыпь можно было и не заметить. Это были огни прибрежных улиц, ночью похожие на ожерелье из волшебных самоцветов. Крафт и представить не мог, что в подобной глуши увидит нечто, напоминающее неоновую иллюминацию.

— Маяк Кристен-Хилл, красиво, а? — Уильям с довольным видом опустил руки. — Но ты не только наверх смотри. Мы почти у цели. Не забудь прихватить кошель и держи его покрепче.

С палубы донеслись восторженные крики матросов. Капитан покинул свой пост на носу, бросив пару отеческих, но строгих слов своим ребятам, и отправил их по местам — готовиться к швартовке.

Гавань превосходила процветанием даже Вэньдэн. Куп за всю свою жизнь не видел такого буйства красок за пределами церковных витражей. По мере приближения пунктирная линия огней обретала плоть, превращаясь в живую, дышащую улицу.

Это было пиршество света, пропущенного через грубые цветные стекла, которые заливали мостовую теплыми, сказочными тонами. Одного взгляда на это зрелище хватило, чтобы промозглый морской холод отступил, уступая место предвкушению домашнего тепла.

Едва они ступили на берег, в ноздри ударила густая смесь запахов: жареное мясо, дешевый эль, а вместе с ними — незнакомые Крафту и Купу ароматы эфирных масел, благовоний и какой-то пряной пудры, назойливые и терпкие.

— Кхм, — Крафт прикрыл нос рукой. От пахучей пыли першило в горле, а ее источник, судя по всему, приближался.

Он вспомнил совет капитана, невольно прижал ладонь к кошельку и настороженно обернулся. Прямо на него смотрело лицо, покрытое толстым слоем белил и румян, с застывшей на губах неестественно-приторной улыбкой. Именно от этой женщины и исходил странный, осыпающийся с кожи аромат.

— Поосторожней с моим другом, — раздался рядом голос Уильяма. Пока Куп соображал, что делать, капитан уже властно отвел руку, тянувшуюся к плечу Крафта. Женщина, не обидевшись, скользнула прочь, на поиски более сговорчивого клиента.

— Вижу, ты в таких местах нечастый гость? Может, порекомендовать тебе заведение понадежней?

— Не стоит, — смущенно отказался Крафт, догадавшись, о чем речь. — Пожалуй, я предпочту найти приличную таверну.

Уильям, убедившись, что юноша и вправду неискушен, громко расхохотался и хлопнул его по плечу.

— Да не стесняйся ты! В сомнительных местах можно подцепить дурную хворь, а мои наводки — верные, как полярная звезда.

— Благодарю, но я все же откажусь. — В эту эпоху не существовало «надежных» заведений, а о срамных болезнях он достаточно читал в книгах, чтобы не желать знакомиться с ними лично в краю, где медицина бессильна.

— Куп, не отставай!

Вызволив растерявшегося Купа из толпы, троица двинулась вглубь города под предводительством капитана. Ночная жизнь здесь била ключом, куда более бурно, чем в Гавани Вэньдэн. Крафт с любопытством разглядывал фонари: их цвета оказались богаче, чем он думал. Один только красный делился на десятки оттенков: алый, багровый, вишневый. Видимо, кустарные мастерские, где умельцы вкладывали душу, но не владели технологией, придавали каждому стеклу свою неповторимую особенность. Неровные края, вкрапления примесей — все это создавало причудливую игру света и тени. По сути, большинство фонарей были лишь грубыми абажурами, набитыми осколками цветного стекла, за которыми чадили сальные плошки.

Моряки в потрепанной одежде кочевали из одной таверны в другую, просаживая заработанные в долгом плавании деньги. Здесь, внизу, свет маяка тонул в пестром сиянии улиц, а запахи алкоголя и навязчивой парфюмерии напрочь отбивали обоняние.

Эта атмосфера разгула и порока вызывала у Крафта легкое отторжение. Он понимал, каким гнетом давит на человека морская жизнь, осознавал нужду в разрядке, общую для всех — от юнги до капитана. Но это место было ему чуждо.

Они углубились в город, и по мере удаления от порта цветные огни стали редеть, улицы — темнеть. Но капитан Уильям и не думал замедлять шаг, уверенно ведя их вперед. Толпа на дороге не поредела — многие матросы шли в том же направлении. Тени людей с фонарями и свечами плясали на стенах домов. Все молчали. Жаркая, разгульная атмосфера сменилась своей полной противоположностью. Когда Крафт опомнился, он уже был окружен почти церковной торжественностью. Даже вечно любопытный Куп уловил перемену и притих.

Они шли в тишине минут десять и, достигнув, видимо, центра города, свернули за угол. С поворотом до них донеслось пение. Но это был не хриплый хор просоленных ветрами матросских глоток из таверны и не томные зазывные мелодии из домов терпимости.

Чистые, еще не сломавшиеся юношеские голоса сливались в едином порыве где-то в просторном, гулком помещении. Гармония и эхо волнами накатывали друг на друга, сплетаясь в псалом, святой и неприкосновенный.

Крафт замер как вкопанный. Нескрываемая враждебность заставила его руку метнуться к эфесу меча. Куп едва не налетел на него сзади. Таким он видел своего спутника лишь однажды — в Солт-Тайде, когда тот говорил о своей болезни.

Уильям, услышав, что шаги за спиной стихли, обернулся.

— Что такое? Уже почти пришли.

— Ничего. Вспомнилось кое-что неприятное. — Крафт овладел собой и шагнул за капитаном.

Взору открылась центральная площадь. Посреди ночной мглы, залитое светом, стояло великолепное здание, будто собравшее на себя все огни с портовых улиц и обратившее их в чистое сияние.

Бесчисленные витражи, сложенные из отполированных цветных стекол в узоры корон и фигур в ярких одеждах с золотыми нимбами, преломляли свет тысяч свечей. Казалось, по стенам собора разгуливают ангелы. Центральное окно на фасаде, в виде золотого кольца с распахнутыми крыльями, сияло белым светом люстр, превращая хрупкость стекла в священное величие.

— Церковь Утешения. Отсюда и название гавани, — благоговейным шепотом пояснил Уильям, не решаясь даже указать на здание пальцем. — Внутри веди себя тихо.

— А? А я-то думал…

Контраст был настолько ошеломляющим, что ни Крафт, ни Куп не могли уложить его в голове. Как они от вертепов и кабаков пришли к храму? Они были уверены, что «Гавань Утешения» зовется так потому, что моряки находят здесь утешение в вине и продажной любви.

К счастью, Крафт вовремя прикусил язык. Несколько матросов рядом обернулись и смерили его гневными взглядами. О чем он подумал, было ясно без слов — все они проделали тот же путь.

— Простите, простите, — поспешно извинился Крафт. — Впервые здесь, сбили с толку эти… портовые зазывалы.

Видимо, недоразумение было не в новинку, и моряки не стали придираться. Но их взгляды пробудили в Крафте воспоминание: как минимум двоих из них он только что видел выходящими из заведений с цветными фонарями.

И резкий контраст вдруг перестал быть таким уж резким. Какое-то невысказанное понимание связало два конца этой длинной улицы. Разврат — это утешение. И вера — тоже утешение.

«Так вот она какая, мудрость, что приходит после греха», — с кривой усмешкой подумал Крафт.

Кажется, извиняться было необязательно.