Болезненная склонность к бесцельным странствиям

Возвращение в Гавань Вэньдэн обернулось удачей — и для всадника, и для его коня. Милость судьбы, не иначе.

Два дня щедрого солнца сделали свое дело: снежное одеяло, еще недавно казавшееся незыблемым, истончилось, пошло бурыми проплешинами стылой земли, и талые воды превратили окрестные дороги в вязкое проклятие из грязи и хляби. Задержись они в пути хоть немного, и пришлось бы месить эту безнадежную жижу, проклиная летящие из-под копыт комья, забрызгивающие все вокруг и заставляющие сомневаться в осмысленности любого путешествия. Плащ, конечно, спасал от худшего, но к концу пути неизбежно тяжелел на добрый фунт влажной грязи, напоминая о дорожных мытарствах.

Крафт мысленно возблагодарил свою предусмотрительность – решение выехать на рассвете два дня назад было верным. Теперь под копытами их с Райном коней звонко пели камни мостовой гавани, издавая четкий, уверенный цокот.

Да, здесь, в Вэньдэне, знали толк в дорогах. По крайней мере, главные артерии города были одеты в камень. Портовый город, пусть и не самый крупный, жил движением. Ежедневно скрипучие телеги, груженые товарами и свежим уловом, въезжали и выезжали из ворот. Земляные тракты не выдержали бы такой нагрузки — колеса оставили бы глубокие колеи, а постоянно капающая с рыбы вода превратила бы почву в вечную топь.

Поэтому, движимые суровой необходимостью, отцы города даровали Вэньдэну благородные каменные мостовые. Благо, море щедро делилось песком — им засыпали швы между плитами, не давая грязи и воде скапливаться под камнями и превращать каждый шаг в лотерею с брызжущей из-под ног жижей.

Местные зодчие проявили смекалку: вдоль обочин пролегли водостоки, а само дорожное полотно сделали слегка покатым, сходящим от центра к краям, подобно срезу тупого треугольника, чтобы вода сама находила путь прочь. Конечно, это не хайвеи иного мира, но здесь, в этом времени, такие дороги считались верхом инженерной мысли. Крафт не скупился на молчаливые комплименты безымянным проектировщикам.

И все же, даже эта продуманная инфраструктура не могла решить всех проблем, стоявших перед Крафтом в этот час.

«Неужели в такую погоду ни души на рыночных рядах?» — мелькнула досадная мысль.

Снег, аккуратно сметенный к краям мостовой, теперь тихо таял у водостоков, освобождая путь для повозок. Но то, что было благом для движения, оказалось губительным для мелкой уличной торговли. Температура замерла где-то между зимой и весной — недостаточно холодно, чтобы сидеть дома, но и не настолько тепло, чтобы разворачивать лотки под открытым небом.

А ведь именно на эти лотки Крафт и возлагал надежды. В Вэньдэне не было сверкающих витринами антикварных лавок, этот рынок еще не дорос до таких изысков. Если хотелось отыскать вещицу с историей, диковинную или просто старую, путь лежал к придорожным торговцам. Зачастую это были моряки, сбывавшие за пару медяков всякую всячину, привезенную из дальних портов — безделушки, обломки неведомых культур, вещи, чья ценность заключалась лишь в их странности. Эти медяки потом легко превращались в пиво в ближайшей таверне.

К счастью, местным торговцам было неведомо искусство подделки или «состаривания» древностей. Не хватало ни умения, ни, пожалуй, самой потребности в таком обмане.

Без лоточников улица казалась пустынной и холодной. Здешняя архитектура еще не отошла от принципа «внизу лавка, наверху жилье», но здесь, на этой улице, первые этажи были отданы под жилые помещения. Двух- и трехэтажные дома, словно сошедшие со средневековой гравюры, щерились темными деревянными балками каркаса, пространство между которыми было заполнено камнем и связующим раствором. Некоторые владельцы красили стены в светлые тона, создавая резкий контраст с темным деревом — будто набросок, обведенный жирной линией.

По сравнению с приземистыми домами прошлой деревни, эти здания были выше, массивнее. Прорубить витрину в несущей стене первого этажа было не так-то просто. Лишь редкие, грубо сколоченные вывески, торчащие перпендикулярно стене, намекали на род занятий обитателей: «Таверна», «Портной», «Хлеб». Вдалеке виднелась еще одна «Таверна». И еще одна, чуть подальше.

— Не беда, — Райан прервал его размышления, невозмутимо глядя вперед. — Я поспрашиваю у знакомых капитанов. У них всегда найдется пара-тройка загадочных штуковин. — Он бросил взгляд на Крафта. — Можешь пока прогуляться. Встретимся вечером у академии, там и решим с ночлегом.

«А… почему бы мне не пойти с тобой?» — начал было Крафт, но слова застряли в горле. Райан уже тронул коня и, не обернувшись, скрылся за поворотом, словно и не слышал вопроса.

Оставшись один под полуденным солнцем, Крафт на мгновение ощутил растерянность. Куда податься? Весь день был в его распоряжении, но сейчас это казалось не даром, а бременем. Он придержал лошадь, остановившись посреди улицы, и рассеянно наблюдал за неспешной жизнью гавани: проезжающими повозками, редкими пешеходами.

Людей было немного. Несколько матросов, горланящих нескладную морскую песню и размахивающих руками, свернули к зданию с вывеской «Таверна». Мимо прогромыхала телега с бочками, полными рыбы; одна крупная рыбина, торчавшая хвостом вверх, еще отчаянно билась, орошая воздух мелкими брызгами. Двое мужчин в мантиях ученых мужей брезгливо прикрыли рукава от летящих капель.

Крафт следил за этой сценой с какой-то странной, обостренной внимательностью. Песня моряков была фальшивой, на пару тонов ниже нужного. Капли воды, прежде чем сорваться с зеленовато-синих чешуек рыбьего хвоста, собирались в дрожащие жемчужины. А на коричневых мантиях ученых расплылись два темных пятнышка, похожие на кляксы. С ним что-то происходило, особенно когда он оставался один. Это началось не сегодня, но сейчас ощущалось особенно остро.

Он стал… одержим деталями. Его внимание цеплялось за все подряд. Вчера он восхищался игрой света на заснеженных ветвях, сегодня — на скаку болтал с кузеном, а теперь вот разглядывал капли воды и чернильные пятна на чужих мантиях.

Здравый смысл подсказывал, что человеческое внимание имеет предел. Сосредоточиваясь на одном, неизбежно упускаешь другое. Но его каналы восприятия словно расширились неведомой силой. Он мог замечать больше, впитывать больше информации — нужной и совершенно бесполезной — и находил в этом странное, почти лихорадочное удовольствие.

Это было похоже на манию коллекционера: подбирать каждую монетку с земли, прочесывать толстую книгу в поисках разрозненных фактов, чтобы сложить их в единое целое, выскребать до последней капли мозг из идеально обглоданной кости. Да, он получал удовлетворение, искаженное, непонятное, но удовлетворение.

Мысли метались. Мелодия песни… выше, нужно было петь выше, тогда она звучала бы естественнее. Хвост рыбы… кажется, такую остроносую рыбу он видел в прошлый приезд в гавань. Капля… вот она летит, морщась и вытягиваясь в воздухе, перелетает через преграду рукава и…

— Ай, дьявол! — яростное ругательство вырвало Крафта из паутины наблюдений.

Двое ученых, уворачиваясь от рыбьих брызг, неуклюже столкнулись. Один из них, потеряв равновесие, растянулся на мостовой.

Крафт резко тряхнул головой, отгоняя наваждение, и направил коня к месту происшествия, где незадачливый ученый уже вступил в перепалку с возницей.

«Не слишком ли я чувствителен?» — подумал он. Эта неконтролируемая тяга к фиксации на мелочах пугающе напоминала симптомы обсессивно-компульсивного расстройства. Его «половинка» из иного мира страдала классической формой ОКР, особенно проявлявшейся в стрессовых ситуациях: пересчитывание ступеней, навязчивое мытье рук до сморщенной кожи, ритуальное троекратное продувание свечи…

Возможно, это «полупереселение», само того не осознавая, подвергло его слишком сильному напряжению. Чужое и одновременно свое тело, смешавшиеся ментальные схемы, незнакомая обстановка — все это могло спровоцировать тревожность у его «потусторонней» части. Но он не был уверен. Зачет по психиатрии, положа руку на сердце, был скорее заслугой снисходительного преподавателя, чем его собственных знаний.

Проезжая мимо стихшей перебранки, Крафт решил на время отбросить эти мысли. Нужно было чем-то заняться, переключить внимание.

Например, поискать лавку, где продают бумагу, перья и чернила.

Здешний Крафт, подначиваемый дедом и наставляемый мистером Андерсоном, когда-то постигал искусство каллиграфии, выводя изящные, витиеватые литеры цветочного стиля. Его «потусторонняя» половина тоже была ценителем красивого письма. И хотя алфавиты разнились, сама эстетика письма была схожей, и это пробуждало желание попробовать снова.

Крафт подумал, что дед и мистер Андерсон, вероятно, предпочли бы увидеть не очередную безделушку из дальних стран, а нечто иное. Весть о том, что их внук и ученик не только бродит по свету, но и совершенствует почерк, стала бы приятным сюрпризом. Возможно, даже лестным признанием их педагогических талантов.

С этой мыслью, стараясь не думать о внезапно исчезнувшем кузене, Крафт направил коня вдоль улицы, высматривая вывеску писчебумажной лавки.