О решительном преобладании соображений пользы

Для мореходов Северного королевства воды, что лежали к северо-востоку от Гавани Вэньдэн, были просто Северным морем. Но имя, данное им иными, не знавшими тепла землями, было куда точнее — Ледяное море. Имя это родилось не на пустом месте: стоило кораблю углубиться в его стылые просторы, как путь ему начинало преграждать крошево льда. Иные льдины были малы, не больше винной бочки, иные — обманчиво громоздки, еще не айсберги, но уже достаточно коварные для неповоротливых судов той эпохи. Скорость их была черепашьей, и потому Ледяное море пока хранило свои тайны, не ведая романтических сцен на носу корабля под звездами — не та стихия, не те времена.

Худшее, что могло случиться в этом плавании сквозь ледяную взвесь, – это ночное столкновение с затаившейся под водой ледяной глыбой. Тогда трюм наполнялся бы ледяной водой, которую пришлось бы лихорадочно вычерпывать деревянными бадьями, пока плотники спешно латали бы пробоину просмоленными досками.

И все же, на сей раз море смилостивилось. Спустя тридцать с лишним дней пути, отмеченных лишь однообразным скрипом снастей да плеском волн, средневековый евангелист Ферренц, юноша с горящими глазами, без особых происшествий ступил на ледяной берег.

Но назвать это плавание легким язык бы не повернулся. Для будущего священника этот месяц стал горнилом испытаний, каких он не знал за всю свою недолгую жизнь. Сперва его скрутила жестокая морская болезнь, превратившая каждый день в муку. Затем — предательский бунт в животе после трапезы морской рыбой, пойманной неунывающей командой. И наконец, по мере продвижения на север, холод становился все более лютым, пронизывающим до костей. Ферренц с ужасом понял: одежда, казавшаяся ему вполне надежной дома, здесь была не толще паутины против ледяного дыхания Севера.

К счастью, у капитана Уильяма нашлось несколько добротных меховых шкур. Он уступил их Ферренцу и его немногочисленной свите по цене, названной «дружеской» — три серебряные монеты Королевства за штуку. Цена была на удивление честной, и трудно было отделаться от мысли, что в ней сквозила тень вины — ведь это Уильям вез юного фанатика навстречу весьма вероятной гибели.

Поначалу капитан смотрел на хрупкого миссионера со смесью жалости и скепсиса. Когда Ферренц, зеленый от качки, из последних сил цеплялся за книгу, пока его спутники обнимали мачту, извергая из себя остатки пищи, Уильям был почти уверен, что юноша сломается. Он уже прикидывал, как вернет ему половину платы за проезд, когда тот взмолится о возвращении.

Но Ферренц держался. Сквозь приступы тошноты, сжимая Священное Писание побелевшими пальцами, он порой пытался бормотать молитвы.

«Не открывай он рта, чтобы сплюнуть желчь, — думал Уильям, наблюдая за ним, — можно было бы подумать, что он репетирует сцену распятия святого». Правда, измученный вид делал его куда менее благообразным, чем в день отплытия.

К тому времени, как корабль бросил якорь у ледяных полей, Ферренц своей стойкостью заслужил молчаливое уважение всей команды, включая самого Уильяма. Все видели — этот юнец не просто играет в веру, он ею живет.

Именно это уважение, смешанное с тревогой, побудило Уильяма сделать последнюю попытку отговорить Ферренца. Было что-то неправильное, почти кощунственное в том, чтобы смотреть, как этот измученный, но несгибаемый парень идет на верную смерть в это Богом забытое место. Деньги за проезд уже были в кармане, и щедрая плата позволяла даже немного задержаться, сделать лишний крюк... лишь бы не иметь на совести эту молодую жизнь.

С этими мыслями Уильям сам помог Ферренцу, чьи ноги еще не привыкли к твердой земле после долгой качки, сойти по шаткому трапу на то, что местные называли пристанью.

Пристанью это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, грубое нагромождение темных валунов вдоль берега, обозначавшее место, где глубина позволяла причалить, не рискуя сесть на мель. Крупные камни были кое-как скреплены мелкой галькой и смерзшимся песком. Издали это сооружение еще хранило подобие формы, но вблизи казалось хаотичным творением суровой природы, а не человеческих рук.

На берегу их уже ждали. Дюжина закутанных в меха фигур, неподвижных, как часть пейзажа. Их лица скрывали грубые узоры, нанесенные краской, а одежды из шкур с головы до ног своей толщиной и жесткостью напоминали примитивные латы. Покрой не выдавал никакого изящества — здесь ценилась только практичность, способность сохранить тепло в вечной мерзлоте.

При виде сходящих на берег Уильяма и его спутников они не выказали ни враждебности, ни радушия, лишь молча наблюдали, не опуская оружия — копий с костяными наконечниками и тяжелых дубин. Крупный мужчина, на голову возвышавшийся над остальными, шагнул вперед. Он сжал Уильяма в медвежьих объятиях, от которых пахло дымом и зверем, и поприветствовал на удивление сносном наречии, бытовавшем в Гавани Вэньдэн:

— А, Уильям! Добрый сюрприз. Ты прибыл на два дня раньше срока.

— Старался не заставлять друзей ждать, — отозвался Уильям, жестом приглашая Ферренц подойти. Священник, все еще бледный после плавания, нетвердой походкой шагнул вперед, опираясь на посох, который теперь казался ему почти мечом, и с опаской глядя на грозного туземца.

— Позволь представить, — сказал Уильям. — Это Бьорн. Его имя означает "сильный как медведь", и эта дюжина воинов слушается его беспрекословно. — Он сделал паузу, смерив взглядом юношу. — Кстати, ты ведь приехал проповедовать этим людям на их языке, верно? Должен тебя предупредить, знание Бьорном нашего говора — редчайшее исключение.

— …

Ферренц молчал, и по его лицу Уильям понял — об этом юный миссионер даже не подумал. Возможно, он наивно полагал, что язык Северного королевства универсален, или вовсе не считал Ледяные поля чужой страной. Открытие явно возымело действие, пошатнув его уверенность.

Уильям, довольный произведенным эффектом, едва заметно повернулся к Бьорну и сделал быстрый жест, принятый у ледяного народа — сжал кулак и резко опустил его вниз. Знак, означающий серьезное испытание. Затем продолжил вслух:

— Этот человек желает принести в Ледяные поля весть о своем боге. Будь добр, объясни ему здешние правила.

Бьорн понял жест и кивнул, его лицо под краской осталось непроницаемым.

— Правила просты, — прогудел он, обращаясь к Ферренцу. — У нас, на Ледяных полях, немного законов. Но чтобы говорить от имени бога, нужно пройти наш древний обряд. А пока — разгрузим товары.

Он махнул рукой, и его люди подтащили большие деревянные сани — дерево здесь было редкостью — и принялись переносить тюки с корабля.

Позже, когда товары были сложены в поселении, Ферренц услышал от Бьорна подробности «простого» обряда. И понял: простым в нем было лишь одно — ясность цели.

Поселение ютилось у гавани, спиной к бескрайней ледяной пустыне. Куда ни кинь взгляд — лишь слепящая белизна снега и льда, простирающаяся до самого горизонта, где волнообразно вздымались зубчатые, иссиня-черные горы. Эта гряда была естественной границей, отделявшей относительно обжитые прибрежные земли от истинно диких, нетронутых ледяных полей в глубине материка.

Дома здесь строили не так, как в Северном королевстве. Дерева почти не использовали — лишь камень и глину, которая на вечном морозе схватывалась намертво. Крыши были низкими, покатыми, чтобы противостоять ветрам и тяжести снега, напоминая жилища из снежных блоков. Растительность ограничивалась чахлыми кустарниками да мхами, цеплявшимися за камни. Дожди здесь были неведомы — лишь нескончаемые метели.

Отпустив сани, Бьорн указал на огромный черный валун неподалеку от поселения, возвышавшийся над самыми высокими домами.

— Видишь тот камень? С него начнется твой путь.

Встретив недоуменные взгляды Ферренца и его спутников, Бьорн с трудом подавил усмешку и принялся объяснять верования своего народа. Выживание — вот главная забота и главная религия Ледяных полей с незапамятных времен. И любой бог здесь должен доказать свою ценность.

— Хочешь, чтобы мы поверили в твоего бога? — Голос Бьорна был ровным, почти бесстрастным. — Докажи, что он дает силу жить. Наш обычай стар, как эти горы. От этого черного камня ты должен отправиться к той далекой гряде, — он указал на темнеющие на горизонте пики, — нагим. Без одежды, без оружия, без еды и воды.

— В тех горах, — продолжал он, — бесчисленные пещеры. В самых глубоких из них можно найти "живые камни". Тебе нужно войти в пещеру, отколоть кусок такого камня и принести его сюда как доказательство.

Ферренц слушал, холодея.

— Путь займет месяцы, может, год, — буднично добавил Бьорн. — Племя выберет нескольких воинов, они будут следовать за тобой издали, как свидетели. Таков наш обычай.

— А что за "живые камни"? — осмелился спросить один из спутников Ферренца.

— Они черные, как и все камни здесь. — Бьорн пожал плечами. — Но ты сразу поймешь, что они живые. Они встречаются только в глубоких пещерах. Маленькие осколки, что ты отколешь, "умрут" через несколько дней. Свидетели подтвердят это.

— Но… как выжить? Без всего? Голым? На льду ведь почти нет зверей… — прошептал Ферренц.

— Силой, которой наделит тебя твой бог, — просто ответил Бьорн. — Попроси его помочь. В пещеру свидетели с тобой не пойдут. Говорят, туда и так нелегко войти и выйти. Если твой бог силен, он проведет тебя.

— Если ты вернешься с живым камнем, — заключил вождь, — ты докажешь силу своего бога. Тогда племя построит тебе лучший дом, а камень вмуруют в стену как свидетельство чуда. Наш старый жрец, последователь бога Камня, совершил это тридцать лет назад. Несколько воинов, которым доверяли все, были свидетелями. С тех пор все племя верит в бога Камня.

— Когда жрец умирает, его преемник должен повторить обряд. Но найти человека, коснувшегося воли богов, — редкость. Чаще всего племя живет без жреца, ожидая нового чуда.

Уильям слушал этот рассказ впервые и бросил на Бьорна недоверчивый взгляд, мол, не слишком ли ты загнул, приятель?

— Не смотри так, — громко рассмеялся Бьорн, заметив его сомнение. — Я говорю правду. В таких вещах мы не шутим. — Он оглядел хрупкую фигуру Ферренца, затем своих кряжистых воинов. — Серьезно, не представляю, как ваш южанин пройдет такое. Знаю, у вас в Королевстве много священников, но многие ли из них обладают такой же верой и силой, как наш старый жрец, а?