Стекло

Выбор у Крафта был невелик: либо брести по улочкам в поисках сомнительных «достопримечательностей», либо последовать за капитаном Уильямом в церковь. Перспектива церковной экскурсии казалась меньшим из зол, и он неохотно шагнул за капитаном.

Они миновали главный вход, чьи врата были окованы серебряными барельефами, и очутились в центральном нефе. Церковь Утешения, как и подобало сооружению ее ранга, следовала классическому канону. Пространство над головой было единым, ничто не прерывало взгляда на его пути к самому куполу, откуда, словно из прорехи в реальности, взирали небеса. Чем грандиознее был храм, тем отчаяннее он стремился к этой вертикали — головокружительная высота должна была напоминать человеку о немыслимой дистанции, отделяющей его от Бога.

Но здесь, в Утешении, традицию довели до крайности. Потолок был не расписан, а выложен сплошной мозаикой из граненого стекла, которое дробило и преумножало свет тысяч свечей в гигантских люстрах. Величие и святость здесь превращались в ослепительное, почти театральное великолепие. Стоило поднять голову, и мир плыл, уступая место иллюзии — казалось, ты стоишь не в храме, а под россыпью звезд в самом Царствии Небесном, оторванный от всей мирской суеты.

Тяжелые колонны по бокам лишь намечали границы боковых приделов, отгороженных невысокими барьерами из пластин красного стекла. Сквозь них смутно проступали и таяли очертания подсвечников, но ничего более. Качество стекла поражало: оно было несравнимо чище и прозрачнее тех грубых поделок, что пестрели в портовом квартале, а его цвет — глубок и ровен.

Из-за этих полупрозрачных стен лилось пение. Чистое, почти бесплотное, оно заполняло огромное пространство, отражаясь от стен и купола, и от этого эха рождалась обманчивая гармония. Однородные детские голоса пели без аккомпанемента, их звук, пробиваясь сквозь багряную дымку света, звучал странно и тревожно. Были ли то мальчики или кастраты[1]? Крафту стало не по себе. В этом искусственном, многослойном звуке было что-то глубоко противоестественное — да, это были человеческие связки, но голос, который они извлекали, был бесконечно далек от всего живого и нормального.

Он мотнул головой, пытаясь стряхнуть пение, намертво прилипшее к ушам. Но в замкнутом пространстве нефа звук был вездесущ. Затыкать уши на глазах у капитана было бы верхом невежливости, и Крафту не оставалось ничего, кроме как впиться взглядом в убранство, ища спасения в деталях.

Интерьер разительно отличался от строгого фасада. Вместо аскетичной святости здесь царил избыток теплых тонов. Прозрачное, бледно-красное стекло создавало повсюду мягкое румяное свечение, которое то тут, то там сгущалось до темно-алых и почти черных пятен, изредка вспыхивая оранжевыми искрами. Архитектор, очевидно, стремился не только к священному трепету, но и к теплу, желая смягчить грозное величие храма и сделать его достойным имени «Утешение».

Но в своем рвении он явно переборщил. Крафту казалось, будто у повара дрогнула рука, и в чашку кофе высыпалась половина сахарницы. Сладость была до того приторной, что вызывала тошноту. Пока они пересекали зал, это ощущение теплого света становилось все более невыносимым. Как и пение, он был повсюду — туманная дымка, проникающая в зрачки и оседающая на сетчатке липким, тягучим сиропом, который нельзя ни стереть, ни смыть.

Кому-то, впрочем, здесь виделись врата в безмятежный и сладкий рай. Куп, например, был в восторге. Совсем недавно юноша терзался сомнениями в вере, но сейчас это ничуть не мешало ему упиваться атмосферой. С самого порога этот выходец из Солт-Тайда застыл в благоговении, и вскоре его скованность сменилась расслабленной истомой. Приторно-сладкое зрелище пришлось ему по душе.

Уильям подвел их к алтарю со святыми образами. Там, на возвышении, священник вещал пастве, склонившейся на скамьях. Его проповедь была о страданиях святых в земном мире — о том, как их презирали и гнали, прежде чем они вознеслись на небеса.

По обе стороны от алтаря стояли статуи из белого камня, застывшие в разных позах. Но в самом центре, на месте Бога, зияла пустота. Его заменял символ — двукрылое кольцо. Небесный Отец не имел конкретного облика, который могли бы почитать массы. Священная книга гласила, что он не раз являлся в мир, принимая облик простолюдинов, чтобы испытать верующих или покарать грешников. Но финал этих историй был один: явив свой истинный лик, он принимал поклонение смертных, падавших ниц перед его мудростью.

Казалось бы, описаний его внешности должно быть множество, но нет. Пытаться узреть или вообразить лик Отца считалось величайшим кощунством. Говорили, что смертный не может вынести его вида, а потому у Бога нет истинного лица, которое можно было бы запомнить.

Именно этот момент — миг богоявления — и запечатлели статуи, высеченные из сияющего белого камня. Вот босоногий крестьянин, замерший со снопом колосьев; вот рыцарь в плаще, сжимающий меч; вот престарелый епископ, в изумлении поднявший голову от священной книги. Мастерство скульптора было невероятным. Даже Крафт, далекий от искусства, не мог не восхититься. Мягкие складки ткани, напряженные мускулы под ней — все выглядело живым. При этом фигуры сохраняли удивительную гармонию: крестьянин не казался приземленным, а рыцарь — чрезмерно героическим. И взгляды их всех, до единого, были устремлены в одну точку — на символ двукрылого кольца в центре. Одна сцена рассказывала больше двадцати историй.

Священник закончил проповедь и спустился с кафедры. Молодой служка в таких же белых одеждах подал ему корзину с хлебцами, и тот начал раздавать их пастве. Куп, хоть и слышал лишь конец проповеди, ловко смешался с толпой и тоже получил свой кусок. По преданию, так святые делились с верующими пищей, сотворенной из плоти божества. Крафт, будучи неверующим, из чистого любопытства откусил кусочек. Неразмоченный, твердый как камень хлебец едва не сломал ему зуб.

«Наверное, это из костей Бога», — мрачно подумал он.

— Поднимемся наверх? — предложил он, пряча хлебец в карман и отказываясь от идеи поужинать за счет церкви. Он указал на неприметную лестницу сбоку, надеясь, что на втором этаже хор будет не так слышен.

Уильям, казалось, и сам метил туда. Он взялся за перила и начал подъем. Винтовая лестница, спрятанная в углу зала, сделав пару оборотов, вывела их на галерею второго этажа.

Здесь располагались небольшие, очевидно, звуконепроницаемые комнаты. Из них время от времени выходили прихожане, украдкой оглядываясь по сторонам. В приоткрытую дверь Крафт успел заметить, что комнаты разделены такими же стеклянными перегородками, позволявшими видеть лишь смутный силуэт собеседника. Место для исповеди, догадался он.

Его это не интересовало, но пение здесь и впрямь стало тише. Он вопросительно посмотрел на Уильяма. Зачем капитану посреди ночи понадобилось тащиться в церковь, а не в «надежные места» портового квартала? Неужели тоже грехи замаливать?

— О, не смотри на меня так. — Уильям уловил его взгляд и усмехнулся. — Я куда набожнее этих лицемеров внизу и не боюсь признаться Богу в своих ошибках. К тому же, я всегда сначала в церковь, а потом уже в порт.

— Что ж, это ставит вас выше девяноста девяти процентов тех, кто внизу, — пробормотал Крафт, перегибаясь через перила.

С высоты вид был иным. Толпа внизу копошилась в красноватом сиянии, которое теперь казалось не теплым, а тревожным, словно зарево пожара, в котором мечутся обреченные. Единственными холодными пятнами в этом багровом мареве были статуи святых и символ двукрылого кольца. У символа не было лица, он был вне человеческих мерил. А святые… в их каменных глазах отражался лишь божественный знак. Ни один из них не смотрел на людской поток внизу. Им не было дела ни до толпы, ни до нового священника, взошедшего на кафедру.

Крафт отстранился. Этот дизайн не мог быть случайным. Вся картина — копошащиеся в приторном свете люди и холодные, отрешенные от них святые — несла в себе какой-то скрытый смысл. Но он бывал в церквях от силы пару раз и не был знатоком богословия, чтобы делать выводы.

— Ты иди, — махнул он Уильяму. — А мы тут побродим.

— Увидимся.

— Увидимся. И да пребудет с тобой взор Божий, — с напускной серьезностью произнес Крафт, прикрывая за капитаном дверь исповедальни. По исказившемуся лицу Уильяма он понял, что такое благословение тому не по вкусу.

— А можно без этого? — донесся глухой голос из-за двери.

«Точно как тот вельможа, что любил драконов лишь на картинках[2]», — хмыкнул Крафт и повел Купа по коридору к главному фасаду. Ему не терпелось рассмотреть вблизи те самые стеклянные крылья.

В конце галереи они оказались у основания одного из них. Огромные перья из прозрачного белого стекла были вставлены друг в друга каким-то непостижимым для дилетанта способом. Самое длинное перо на конце крыла было размером с предплечье, а его прозрачность напоминала чистоту горного льда. Это было невероятно красиво, словно творение не этой эпохи, на голову превосходившее даже искусное красное стекло внизу. Качество стекла было иным — оно приблизилось к тому, что душа Крафта из другого мира привыкла считать настоящим стеклом, из которого делают посуду.

— Красиво, не правда ли?

Рядом, ступая почти неслышно, возник человек. Крафт обернулся. Мужчина с несколько женственными чертами лица стоял рядом и так же, как и они, с восторгом смотрел на это чудо.

— Воистину, — вынужден был признать Крафт. Ночью, в свете фонарей, крылья выглядели фантастически.

— Все, что вы видите снаружи, в порту, — лишь обрезки и отходы, не нужные церкви. — В голосе незнакомца звучала смесь гордости и презрения. Он вытянул шею, глядя на самый кончик крыла. — Когда живешь здесь долго, порой начинает казаться, что Царствие Небесное выглядит именно так.

На последней фразе его голос невольно сорвался на привычную музыкальную интонацию, взлетая и опадая, как в оперной арии. Ну вот и источник хора, понял Крафт. Никаких мальчиков. Кастраты. Дети из бедных семей, прошедшие через жестокую операцию и суровые тренировки, чтобы получить место в церковном хоре или театре. Их голоса, не сломленные возрастом, с их невероятным диапазоном, считались идеальными для священных песнопений.

— Невероятно. Как такое вообще возможно сделать? — спросил Крафт, смекнув, что этот человек может знать больше других.

— Говорят, это технология из Данлина, — прошептал кастрат, протягивая руку, словно пытаясь поймать сияние, исходящее от крыла. — Некое алхимическое зелье, что очищает стекло от примесей, делая его прозрачнее кристалла. Их изготовили на заказ, только для этого места. Таких больше не будет. Никогда.

[1] Певцы-мужчины, которым в детстве проводили операцию кастрации, чтобы сохранить их высокий, чистый голос. В результате получался уникальный вокал, сочетавший силу легких взрослого мужчины с высотой и гибкостью детского голоса, что делало их звездами оперы и церковных хоров в XVII–XVIII веках.

[2] Е-гун, любящий драконов — отсылка к древней китайской идиоме о вельможе по имени Е-гун, который повсюду заявлял о своей любви к драконам и украшал ими весь дом. Но когда к нему явился настоящий дракон, вельможа в ужасе убежал. Эта идиома описывает человека, чья любовь или увлечение чем-либо — лишь показное. Крафт применяет это сравнение к капитану Уильяму, который демонстрирует набожность (любит «изображения драконов»), но пугается ее живого, прямого проявления (боится «настоящего дракона»).