О долгих странствиях в недрах безвестности

Пусть Крафт и твердил с упрямством выздоравливающего, что он в полнейшем порядке — так, на всякий случай, — Райан проявил непреклонность. Остаток ночи кузену предстояло провести в его, Райана, комнате, пусть даже и на жестком столе. Пробуждение пришло с первыми безжалостными лучами солнца, полоснувшими по глазам, и назойливым жужжанием деревянного веретена, пронзившим утреннюю тишину. У распахнутого окна, впуская морозный воздух, уже стоял Крафт, поднявшийся ни свет ни заря.

Минувшая ночь выдалась для него беспокойной. Он почти не сомкнул глаз, ворочаясь в темноте, снедаемый желанием вскочить, заняться хоть чем-нибудь, но скованный страхом потревожить сон Райана. Удивительно, но утренняя бодрость смыла все следы ночных бдений; усталости как не бывало, и ранний подъем не доставил ни малейшего неудобства.

Он уже успел смести легкий снежок с подоконника. За окном еще лежал нетронутый покров, лишь кое-где испещренный редкими следами — хрупкое свидетельство человеческого присутствия в этом сонном уголке. Повернувшись к Райану, Крафт с наслаждением потянулся, так что кости, застывшие за ночь без движения, довольно хрустнули.

— Лучше и быть не может! — просиял он. — До чего же славно чувствовать себя живым после такой передряги!

— Это точно, — Райан зевнул, смахивая остатки сна. — И про ту злосчастную яму не забыть бы.

Скорый завтрак — лепешки да вяленое мясо, — укладка скромного багажа, накинутые на плечи плащи, и вот они уже в седлах, готовые двинуться в путь.

Разумеется, перед самым отъездом Крафт не без некоторого внутреннего сопротивления проводил Райана к дому вчерашнего лекаря. Скрипя сердцем, он извлек из кошелька черно-серебряную монету и вручил ее эскулапу за ночной визит. Попутно буркнул, что интерес к столбу потерян окончательно, и яму можно смело засыпать — пусть земля отдыхает до следующей посадки. В его неохоте процентов тридцать приходилось на скудеющие карманные запасы, а остальные семьдесят — на глубокое сомнение в целительских талантах доктора.

Впрочем, это мимолетное недовольство испарилось, едва они покинули деревню. Погода после снегопада стояла на редкость приятная, по-зимнему ясная. Никаких больше слепящих вихрей, застилающих путь и заставляющих напряженно вглядываться в тропу, чтобы не сбиться с дороги. Никакой привычной пыли сухих трактов, от которой спасал лишь плотно запахнутый плащ.

Радость снежной прогулки всколыхнула в душе Крафта ту, другую, потустороннюю ее часть. Он пребывал в странном, двойственном состоянии: опытный наездник, привыкший к седлу, он одновременно чувствовал себя новичком, впервые пустившим коня по хрустящему снежному насту. Было приятно упиваться этим новым ощущением, не опасаясь при этом быть сброшенным на землю.

Выбравшись из небольшой котловины, приютившей деревню, они неспешно двинулись по тропе, вьющейся вдоль ручья.

Долгожданный яркий свет рассеял сумрачную дрему еловых лесов, обступавших их с обеих сторон. Ветви и лапы, укутанные пышными снежными шапками, ловили косые солнечные лучи, и те дробились, рассыпаясь мириадами искр, словно алмазная пыль. Суровая, теневая изнанка леса была надежно сокрыта под этим каскадом белизны и света, представая взору в своей чистой, первозданной красоте.

Для здешних жителей это была лишь редкая зимняя картинка, но для Крафта зрелище обладало кинематографической мощью, сродни потрясению от первого просмотра «Хроник Нарнии». Он ощущал себя персонажем игры, готовым вот-вот столкнуться с великанами или мифическими созданиями за следующим поворотом.

Он даже что-то мурлыкал себе под нос. Увы, две его души никак не могли слиться в едином голосе, способном к пению. Чудесная, волнующая мелодия рождалась и жила лишь в его воображении, а наружу вырывалось нечто такое, что даже лишенный музыкального слуха Райан выносил с трудом. Он незаметно отъехал чуть в сторону, сохраняя дистанцию, на которой напев кузена тонул в скрипе снега, но при этом можно было обернуться и присмотреть за ним.

…

— Так что же лучше всего прикупить, когда вернемся в гавань? — Крафт пришпорил коня, нагоняя Райана. — Помнишь ту пару каменных глазных яблок, что ты где-то раздобыл в прошлый раз? В рунической резьбе на них есть что-то… занятное. Дедушке они страшно понравились.

— … — Райан едва удержался от саркастического замечания. На самом деле, он просто по дешевке выпросил у знакомого камнереза пару заготовок, на которых тот упражнялся, и позволил мастеру вырезать на них «что-нибудь эдакое» по своему усмотрению. Кто бы мог подумать — то ли камнерез оказался непризнанным гением, то ли Старому Вуду (дедушке) и впрямь пришлась по вкусу эта безделушка, а наставник Андерсон решил, что у Райана отменный вкус. Теперь выходило, что либо этот камнерез, не способный осилить и трех кружек пива, был каким-то неведомым талантом, затерявшимся в гавани, либо все эти изыскания Старого Вуда и Андерсона в области аномальных явлений — читай, оккультизма — гроша ломаного не стоили.

Молчание Райана ничуть не смутило Крафта. Он чувствовал себя необычайно энергичным, настолько полным жизни, что готов был впитывать каждый звук, рассматривать каждую веточку на пути. Даже если Райан не слышал или не хотел отвечать, всегда можно было завести разговор о чем-нибудь другом.

— А как тебе тот топор, что я привез в прошлый раз? Говорили, с ледяных полей из-за моря, им пользовались слуги языческих богов у ледяного народа.

По правде говоря, сейчас та, другая часть души Крафта подсказывала ему, что топор, обошедшийся в целых пять серебряных монет Королевства, походил на оружие племен Ледяных равнин лишь грубой формой да темными пятнами неизвестного происхождения. Капитан, продавший ему диковину, клялся, что это несмываемые следы кровавых жертвоприношений. Теперь Крафт этому не верил, но вопрос был задан скорее для поддержания разговора. Он жаждал информации, любой, как человек в его прежнем мире время от времени открывал телефон — просто чтобы проверить, не появилось ли чего нового.

— Хорошо, что им нравится, — уклончиво ответил Райан. — Не думаю, что стоит быть слишком разборчивым в таких вещах. Да и мистер Андерсон особых ожиданий питать не станет.

Если уж Крафту так хотелось удивить деда, размышлял Райан, он мог бы оставить кузена на пару дней в трактире, а сам снова наведаться к камнерезу. На этот раз можно было бы заказать каменные руку и ногу причудливой формы, дав мастеру еще больше свободы… глядишь, к следующей зиме и соберется коллекция для замкового зала диковин.

Но Крафт не унимался. Едва исчерпав одну тему, он тут же перескакивал на другую, принявшись расспрашивать об Академии в гавани. Сколько там ученых мужей? Что они изучают? Чем занимаются? Все то, что раньше не вызывало у него ни малейшего интереса, теперь сыпалось из его уст с неутомимым любопытством ребенка.

Вот только Райан и сам был тем еще невеждой. Его с детства готовили в рыцари, и за книги он взялся куда позже Крафта. Пусть наставник у них был один, но Райан все еще разбирал простые счета, когда Крафт уже выводил цветистые каракули под руководством Андерсона. Конечно, в гавани он бывал несравнимо чаще кузена — именно на него легла обязанность доставлять письма Андерсона его коллегам по Академии, – но содержание этих ученых бесед было для него тайной за семью печатями. В лучшем случае он знал, что Академия состоит в основном из гуманитариев, юристов и богословов, а еще есть медицинское крыло, о котором ходили жуткие слухи — будто там крадут трупы для нечестивых экспериментов.

Именно эти леденящие душу байки из таверн о медиках Райан знал лучше всего. Органы, вымоченные в едких растворах; страшные книги с изображениями освежеванных тел; безумцы, вещающие по ночам о мрачных тайнах в окружении расчлененных мертвецов… Райану и самому-то было жутко об этом говорить, и он понадеялся этими рассказами отпугнуть Крафта, заставить его замолчать.

Но он просчитался. Кузен от этих подробностей лишь больше распалялся, начал допытываться о деталях: чем пахнут те органы в банках? Какие именно органы? Пускают ли в медицинскую школу посторонних?

Чтобы наконец заткнуть фонтан любопытства Крафта, а заодно поддержать хрупкий имидж осведомленного старшего кузена, Райан, выскребя из памяти последние крохи сведений об Академии, решил сменить пластинку. Он начал рассказывать о нескольких знакомых капитанах из гавани.

Эти люди, проводившие в море больше времени, чем на суше, были главными героями таверн. Их байки кочевали от южных окраин королевства до самой северной гавани и даже дальше — к леденящим просторам Ледяных полей. Достоверность историй вызывала большие сомнения, но картины неведомых земель, немыслимые для тех, кто привязан к суше, и трофеи — клыки, кости, диковинные предметы, — которыми капитаны подкрепляли свои россказни, обладали гипнотической властью над юными умами.

Историю, которую Райан собирался поведать, он слышал от одного такого знакомого капитана. И у него была твердая уверенность: уж это-то точно заставит Крафта наконец прикусить язык.