Я видел эту штуку

Крафт ступил на порог здания с пустыми руками, а появился, бережно прижимая к груди новенькую форму медицинской школы. Под мышкой он нес три увесистых тома, а на воротнике его куртки красовалась эмблема. Следом, чтобы проводить его, вышли профессор Калман и Люциус.

В неверном свете переносной лампы, которую держал профессор, Райан сумел разглядеть значок. То была раскрытая книга: на левой странице виднелся двукрылый круг — знак участия церкви, а на правой – колокольня, увитая еловыми ветвями, символ Академии Гавани Вэньдэн.

Сколько Райан помнил, подобные знаки отличия носили лишь преподаватели Академии. Он видел такой у мистера Андерсона. И это сбивало с толку. Райан-то знал истинный уровень познаний Крафта — пожалуй, достаточный, чтобы без особых помех разбирать книги, но не более. Откуда же сегодня днем на нем вдруг очутился этот знак Академии?

— Это ведь кузен лектора Клифта, я полагаю? — Калман подошел ближе, расплывшись в восторженной улыбке, с какой торговец пытается выманить у вас последнюю монету. — Признаться, глубина медицинских познаний семьи Вуд ставит меня, как профессора, в весьма неловкое положение. Именно поэтому я взял на себя смелость просить мистера Клифта стать лектором в нашей медицинской школе. Так что в будущем, если у вас найдется свободное время, непременно заглядывайте в академию, побродите здесь. Неважно, будете вы читать лекцию или нет.

— ?

Логика профессора ускользала от Райана, и на лице его застыло откровенное недоумение. Слово «медицина», при всем уважении, никак не вязалось с семьей Вуд. А уж «лектор», «медицинские достижения» и «семья Вуд» в одном предложении, без всяких отрицаний, звучали и вовсе диссонансом, резали слух.

— Прошу прощения, кузен Райан, я немного задержался, — Крафт решительно пресек возможные расспросы, быстро вскочил на лошадь и жестом пригласил Райана следовать за ним. — Благодарю за гостеприимство, профессор Калман.

Коротко попрощавшись, Крафт увлек за собой растерянного Райана и растаял в ночи, не дав ему задать вопросы, которые могли бы поставить всех в неловкое положение.

…

— Так когда это у нас успели появиться семейные медицинские достижения?

Лишь когда они отыскали все еще работающую таверну — а найти ее среди ночи было несложно, ведь в гавани лишь несколько зданий светились огнями в поздний час, и если отбросить пабы да заведения иного рода, то восемь из десяти оставшихся оказывались тавернами — Райан наконец смог задать мучивший его вопрос. Нельзя было винить его в излишнем любопытстве — случившееся было слишком уж странным. Все равно что ученик младших классов вдруг блестяще сдал бы вступительные экзамены в лучший университет страны, да еще и получил золотую медаль по профильной специальности.

Первой реакцией любого родителя было бы не удивление, а подозрение: где это чадо набралось наглости так врать?

Теоретически Райан принадлежал к тому же поколению, что и Крафт, но был на несколько лет старше, а потому и разум его созрел раньше. К тому же, в детстве Райан, будучи своего рода «страховкой» на случай преждевременной кончины отца Крафта, долгое время провел рядом со Старым Вудом, став ему почти что вторым сыном. Иногда ему доверяли присматривать за младшим Крафтом, так что и семью, и самого Крафта он знал как облупленных.

И сейчас он чувствовал себя тем самым родителем, который, проснувшись утром, обнаружил письмо о зачислении в престижнейший университет там, где обычно оставляли молоко.

Как названый старший брат, почти отец, Райан, конечно, был рад за Крафта. Но в то же время, будучи одним из ключевых членов семьи Вуд, мог ли он не знать ее истинного положения? Обычно хвалиться историей семьи Вуд было сродни похвалам слепому за остроту зрения или попытке поговорить с глухим о музыке – чистой воды провокация.

Если бы речь шла о том, что какой-нибудь вельможа оценил боевые навыки Крафта — это еще укладывалось бы в голове. Но утверждать, будто у семьи Вуд есть академические заслуги, означало оскорблять его личный интеллект. А оскорблять всю семью Вуд — дело серьезное. Однако этот профессор, похоже, был настроен серьезно — он ведь и впрямь вручил Крафту значок.

— Ну… — Крафт кашлянул, подыскивая слова. — Ты можешь не поверить, но я наткнулся на одну старую книгу в дедовской коллекции. Заинтересовался, почитал еще…

Он понимал, что объяснение звучит неубедительно, и потому прикрылся дедовскими книгами как щитом. Все равно, зная Райана и его отношение к чтению, вряд ли тот попросит одолжить книгу взглянуть.

— Правда? — Райан почувствовал, будто его интеллект оскорбили дважды. — И у тебя хватило терпения читать эти книги?» Не то чтобы он совсем не верил Крафту, просто помнил, как в прошлом Старому Вуду приходилось прибегать к весьма ощутимым физическим мерам, чтобы заставить того учиться.

— Правда. Знаешь, с возрастом увлечения немного меняются.

Этому Райан не поверил ни на йоту. Но, в конце концов, это было не так уж и плохо. Крафт уже не ребенок, и он был готов уважать его право на собственные секреты. Не стоило, да и не имел он права докапываться до сути.

— Ладно. — Райан вздохнул, бросил взгляд на Крафта и повернулся, чтобы уйти в свою комнату. Он чувствовал себя старым отцом, наблюдающим, как его ребенок взрослеет и становится самостоятельным — с облегчением и едва уловимой ноткой грусти.

Теперь настала очередь Крафта недоумевать. Он ожидал долгих уговоров, но эта внезапная отеческая снисходительность Райана смутила его.

— Что ж, сладких снов, Райан.

Проводив Райана взглядом, Крафт вернулся к себе, достал из узелка свечу, зажег ее и приготовился изучить три книги, полученные сегодня. Ему не терпелось понять уровень здешней медицины.

Серьезно, для человека с весьма средним образованием из его прошлой жизни сама мысль о преподавательской должности казалась невероятной. Для Крафта, каким его знали здесь, это было великое достижение, честь для всей семьи. А для той его части, что пришла из иного мира, возможность возродить карьеру, оборвавшуюся, едва начавшись, была бесценным шансом узнать себе цену в этом новом мире.

...

С трепетом новоиспеченного сотрудника, жаждущего свершений, и с неподдельным любопытством к зарождающейся медицине, Крафт взял в руки первую книгу.

Как и другие фолианты в твердом переплете, эта книга имела обложку из крашеного дерева. Название было выведено грифельным, строгим шрифтом, напоминающим раннюю готику — широкие прямые штрихи, какие обычно выводят плоским пером. Таким шрифтом в церкви переписывали канонические тексты, им же пользовались для официальных документов, записей и прочих трудов, требовавших особой серьезности.

Тому, кто не изучал его специально, такой шрифт мог показаться нагромождением почти одинаковых вертикальных черточек, украшенных квадратиками и ромбиками на концах, но для сведущего человека он был вполне читаем. Чтобы надпись не стиралась со временем, буквы были вырезаны на деревянной обложке, а углубления заполнены металлической фольгой, ныне потускневшей и утратившей блеск от времени и окисления.

«Соматология».

Книга оказалась не слишком дружелюбной к читателю: создатели не снабдили ее ни оглавлением, ни предисловием. Чтобы понять, о чем она, нужно было прочесть ее целиком. Тем, у кого память не самая лучшая, пришлось бы делать заметки.

Поэтому Крафт достал перо и бумагу, купленные днем, откупорил чернильницу и приготовился конспектировать по ходу чтения.

Открыв первую страницу, он увидел, что автор начинает с изложения своего видения человеческого тела. Работа различных органов, по его мнению, зависела от различных жидкостей в организме. Эти жидкости были связаны между собой множеством способов, могли преобразовываться друг в друга, образуя тем самым некий баланс. Причиной же всех болезней, в конечном счете, являлись разнообразные внутренние и внешние факторы, нарушающие это хрупкое равновесие, что и проявлялось в виде различных симптомов.

Иными словами, по симптомам можно было определить, какая именно жидкость в теле вышла из равновесия, и назначить соответствующее лечение.

Какие же именно жидкости? Их выделялось четыре…

До боли знакомое ощущение, веющее древностью. Крафт, кажется, понял, что это за чертовщина — учение о четырех телесных соках, гуморальная теория.

Похоже, история действительно движется схожими путями. Пусть здесь и не было своего Гиппократа, а значит, и весьма практичного «маневра перезагрузки», общее направление мысли все равно вело к очень похожему древу познаний.

Конечно, нельзя было исключать и того, что какой-нибудь другой «попаданец» побывал здесь до него и оставил свой след.

Далее по тексту четыре жидкости назывались по цвету: красная, белая, желтая и черная. Они отличались не только цветом, но и выполняли разные функции.

Например, красная жидкость — это, разумеется, кровь. Будучи самой распространенной жидкостью, непрерывно текущей по большим и малым сосудам, она, по мнению автора, обладала активной, подвижной природой, связывала различные жидкости между собой и стимулировала их изменения.

Крафт кивнул: да, тот самый вкус, он уже слышал нечто подобное. Возникло стойкое ощущение, будто он снова сидит на лекции по истории медицины, которую читали в самом начале каждого семестра.