Особенности местной врачебной практики.

Странное, неуловимое чувство кольнуло Крафта, но он отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Сейчас важнее было другое: найти лавку, где торгуют писчими принадлежностями. Ему отчаянно требовалось хорошее перо, настоящее, чернильное, способное послушно следовать за мыслью.

В этом мире еще не знали удобства чернильных картриджей или баллончиков, а вездесущие шариковые ручки были делом столь далекого будущего, что о них и не помыслить. Здешние писцы полагались на способ древний, неспешный, быть может, не самый практичный: обмакнуть перо в чернильницу, стряхнуть излишек темной влаги, словно соус с кусочка яства, начертать несколько слов — и снова окунуть кончик в стеклянный или керамический сосуд.

Была в этом своя, особая элегантность, если рука мастера владела пером уверенно. Но для непривычного человека процесс мог показаться сродни неловкому маканию палочек в соевый соус, особенно если чернила подавались в плоской чашечке-диске. Однако за эту медлительность платили сторицей: мягкий, податливый металлический наконечник позволял выводить линии живые, дышащие, переходящие от тончайшего волоска к уверенному, полному штриху — стоило лишь верно направить перо. И что удивительно, сама вязь букв, рождавшаяся под таким пером, была до странности схожа с той, к которой привык Крафт в своем мире.

Искусство письма здесь ценилось высоко, а значит, и мастера, способные изготовить достойное перо, были наперечет. За по-настоящему хорошим инструментом следовало идти в специализированную лавку.

Крафт спустился по мощеным улицам к самому сердцу города и наконец обнаружил искомое на площади у церкви Святого Симона. Лавка притулилась почти под сенью храма, и ее хозяин, судя по всему, был человеком набожным. Он держал это место в первую очередь для нужд духовенства: бумага здесь была отменного качества, плотная и гладкая, но вот перья — по большей части с плоскими, широкими наконечниками, предназначенными для каллиграфического выведения священных текстов.

Войдя внутрь, Крафт невольно задержал дыхание. Лавка была тесной, но густо насыщенной атмосферой благочестия.

— Впечатляющая преданность вере, — негромко проговорил он, скорее для себя, чем для хозяина. Взгляд его скользнул по резному деревянному панно с символами крылатого круга, занимавшему добрую половину стены за прилавком. У дальней стены, рядом с тремя подсвечниками в виде трезубцев – два высоких и один пониже, – сидели двое стариков с амулетами таких же двукрылых кругов на шеях и углубленно читали какие-то фолианты. Свечи не горели; полуденное солнце пробивалось сквозь небольшие оконца, и в косых лучах света лениво танцевали золотистые пылинки, наполняя сумрачный воздух тихим мерцанием. Крафт помедлил, давая глазам привыкнуть, прежде чем нарушить тишину.

— Благодарю вас. Желаете что-нибудь приобрести? — Старик за прилавком, оторвавшись от чтения, поднял голову. Во взгляде его читалась сдержанная прохлада — посетитель явно не принадлежал ни к клиру, ни к студентам семинарии.

— Мне бы перо, обычное, для письма. Простое перо с острым кончиком подойдет, — ответил Крафт, бросив взгляд на книгу в руках старика— искусно выполненную рукописную копию канона. — И вот такой бумаги, если позволите.

— Сейчас подыщу. — Хозяин поднялся и, шаркая туфлями, подошел к полкам. Достав небольшую коробку, он вернулся к прилавку. — Вы из Академии?

— Нет, но мой наставник преподает там.

— В таком случае, я могу предложить вам скидку. — Старик повернулся и поставил открытую коробку на прилавок. Внутри, на бархатной подложке, лежало изящное перо: латунный наконечник и гладко отполированное сосновое древко. — И бумага. Ложится ровнее пергамента.

— О? — Крафт был немало удивлен. Он и подумать не мог, что упоминание Андерсона может возыметь такой эффект в скромной церковной лавке.

Старик, казалось, не собирался вдаваться в объяснения. Он молча отсчитал листы бумаги, аккуратно свернул их и протянул Крафту вместе с коробкой.

— В Академии работают достойные люди, — только и сказал он.

Поблагодарив хозяина, Крафт вышел на залитую солнцем площадь, сжимая в руках сверток бумаги и коробку с пером. Скидка… отчего-то это простое слово оставило на душе неожиданно приятное, теплое чувство.

Он уложил покупки в переметную суму, притороченную к седлу его лошади, и повел коня под уздцы через площадь, наслаждаясь редким для зимы ласковым солнцем. День достиг своей высшей точки, тепло разогнало утренний холод, и можно было позволить себе неспешную прогулку. Прямо отсюда, с площади Святого Симона, он двинется на север, главной дорогой, что рассекала город надвое, по пути отыщет место, где можно перекусить, и к вечеру доберется до Академии Гавани Вэньдэн, раскинувшейся на северной окраине.

Академия и Церковь — два столпа, на которых держалась гавань. Одна — на севере, другая — в самом центре, у гавани. И обе они зримо возвышались над прочей городской застройкой. Церковь Святого Симона помнила времена, когда сам святой пришел с проповедью в тогда еще скромную гавань. Академия же была детищем последних десятилетий, и значительную часть средств на ее возведение пожертвовала та же Церковь. Это не могло не сказаться: Богословский колледж занимал в Академии главенствующее положение, оттесняя прочие факультеты на второй план. Даже знаменитая академическая колокольня, как говорили, была построена целиком на церковные деньги, по проекту церковных архитекторов, и своим обликом так напоминала башни храмов, что назвать Академию «церковной школой» не было бы большим преувеличением.

Зимой площадь Святого Симона выглядела опрятно: ни снежных заносов, ни следов птичьего помета — церковные служки следили за чистотой. И то, что даже в такой день на каменных плитах перед храмом можно было увидеть людей, говорило о доверии горожан к этому месту.

Присмотревшись, Крафт узнал двоих ученых в коричневых мантиях, которых видел ранее. Один из них сидел на земле, привалившись спиной к постаменту статуи Святого Симона и подложив левую руку под голову; лицо его искажала гримаса боли. Второй стоял рядом и что-то оживленно обсуждал с тремя юношами в черных одеждах, то и дело бросая тревожные взгляды на своего товарища.

Подойдя ближе, Крафт расслышал обрывки разговора.

— ...нет-нет, право, не стоит беспокойства! Просто подскажите, где ближайшая цирюльня или лекарь, мы не смеем вас утруждать.

— Полноте! Мне кажется, там перелом! Лучше отвести его в Академию, там наверняка есть кто-то из наших преподавателей-медиков! — один из юношей в черном даже закатал рукава, горя энтузиазмом. Он, казалось, совершенно не замечал страдальческого выражения на лице раненого и того, как его спутник отчаянно дергал его за рукав.

Услышав про Академию, ученый в коричневой мантии запротестовал еще решительнее:

— Весьма признателен за вашу заботу, но уверяю вас, нет нужды. Пустяковая травма.

Сидящий на земле уже покрылся испариной от боли, но, стараясь поддержать товарища, выдавил слабую улыбку:

— Да-да, мне уже значительно лучше. Простите, что отняли у вас время.

Казалось бы, отказ был более чем ясен, но пылкий юноша в черном не сдавался и с обеспокоенным видом шагнул было к раненому. Двое его спутников схватили его за плечи, пытаясь удержать.

Стоявший ученый в коричневом сделал шаг вперед, заслоняя собой товарища, и огляделся в поисках помощи. Площадь была почти пустынна. Единственным человеком поблизости оказался Крафт.

Заметив его — прилично одетый, с ножнами у пояса, в добротном плаще, — ученый, видимо, принял его за мелкопоместного дворянина или просто за человека не из Академии, которому можно доверять больше. Он махнул рукой в сторону Крафта:

— Сударь! Не окажете ли нам любезность?

Крафт, кажется, начал понимать суть происходящего. Черные мантии – студенты Академии. То, как их сторонились эти двое в коричневом, почти как уличных грабителей... И этот разговор... Ответ складывался сам собой.

«Ага, медицинский факультет, стало быть? Наслышан я о вашей... специфической репутации».

Воодушевленный студент-медик, не понимая, почему его товарищи обращаются к прохожему, а не полагаются на него, сам шагнул навстречу Крафту.

— Мы студенты-медики! — выпалил он. Под копной темно-каштановых кудрей скрывалось на удивление простодушное, солнечное лицо. — Преподаватель послал нас за материалами для лаборатории, и вот, случайно встретили коллег с юридического факультета. — На лице его отразилась неподдельная, уже знакомая Крафту фанатичная забота. — Кажется, у него сломана кость. Не могли бы вы помочь нам доставить его в Академию? Тамошним лекарям я не слишком доверяю.

«Я вижу, как вы "обсуждаете" это с вашим "экспериментальным материалом», — подумал Крафт, только вот он, похоже, не горит желанием.

«Экспериментальный материал» тем временем лихорадочно заговорил:

— Нет-нет, я в полном порядке! Доставьте меня до ближайшей клиники, мазь какая-нибудь — и все пройдет!» Правда, голова, покрытая бисеринками пота на холодном ветру, делала его слова не слишком убедительными.

Его спутник хотел что-то добавить, но Крафт опередил его.

— Позвольте взглянуть? — Он обратился к раненому, стараясь придать лицу сочувствующее выражение. Затем добавил, обращаясь ко всем: — Меня зовут Крафт. Семья Вуд имела честь служить на полях сражений, так что с подобными травмами я знаком не понаслышке.

В его родном мире такие представления были не в новинку, да и здесь умение быстро и к месту упомянуть о своем роде всегда было кстати.