Улыбающийся Эдвард
Смутное чувство узнавания, похожее на эхо давно забытой мелодии, шевельнулось в Крафте, когда он перевернул очередную страницу. Пальцы скользили по пергаменту, открывая главу, что погружала читателя в туманные пределы метафизики, граничащие с чистой фантазией.
Речь шла о белой жидкости — субстанции, которую автор описывал как вязкую и холодную, обитающую в сокровенных извивах головного и спинного мозга. Ей приписывались свойства усмирять бури разума, даровать покой и служить той самой первородной влагой, из которой рождается мысль. Логично следовало, что любое возмущение этого хрупкого равновесия немедленно отражалось на ясности рассудка.
В легких случаях на человека находила свинцовая сонливость и апатия, будто мир терял свои краски. В тяжелых — разум погружался в хаос, речь обращалась в бессвязное бормотание, а тело отказывалось повиноваться воле, дергаясь в нелепых конвульсиях. Истощение же белой жидкости знаменовало последнюю стадию: сознание гасло, и человек проваливался в кому, в безмолвную темноту, где не теплилось даже искры самоосознания.
Автор настаивал: белая жидкость по природе своей холодна. Из этого следовал вывод, почти силлогизм: жар — ее враг. Чтобы вернуть заблудшую душу из бездны беспамятства, требовалось охладить тело, найти способы унять губительный зной и тем самым понудить организм вновь породить драгоценную белую влагу.
Любопытно, что у пациентов, сгорающих в лихорадке и мечущихся в бреду, эта жидкость порой приобретала желтоватый, мутный оттенок. Исследователи прошлого видели в этом прямое следствие пагубного жара: он не просто иссушал белую влагу, но и портил ее, превращая в нечто иное, желтое и бесполезное.
Но откуда бралась эта желтая жидкость? Теория гласила: она — порождение печени, теплая и сухая по своей природе, хранящаяся в желчном пузыре. Это была своего рода нейтральная энергия, топливо организма. Считалось, что именно она отвечает за пищеварение, за тот алхимический процесс, когда пища распадается, впитывается в теплую желтую эссенцию и дарует человеку силы для жизни.
И тут же внимательный автор отмечал парадокс, явное противоречие. Он наблюдал пациентов с землисто-желтой кожей и пожелтевшими белками глаз — верный признак избытка желтой жидкости, согласно канонам. Однако эти же несчастные страдали от истощения, отеков, теряли аппетит, мучились вздутием живота и диареей после приема даже небольшого количества жирной пищи. Картина никак не вязалась с идеей желтой жидкости как источника энергии и жизненной силы. Теория трещала по швам.
«Вроде бы складно, но что-то не так… совсем не так». — Крафт задумчиво потер лоб. Перо и стопка чистой бумаги давно лежали под рукой, но он не записал ни строчки. Записывать казалось пустой тратой чернил и пергамента — столь очевидны были изъяны теории. Не записывать — неудобно, вдруг какая-то деталь ускользнет?
Стоило признать, эта древняя доктрина, при всей своей наивности и зияющих пробелах, обладала подкупающей простотой и легко запоминалась.
«Главное, чтобы меня не вздумали лечить по этим рецептам, — усмехнулся про себя Крафт, — а читать для развлечения — почему бы и нет?»
Наконец, взгляд его упал на описание черной жидкости. И вновь — ничего похожего в его собственном опыте или знаниях. Эта субстанция описывалась как тяжелая, инертная, действующая в организме как тормоз, как противовес всему живому и активному.
Избыток черной жидкости, по мнению автора, погружал человека в пучину меланхолии, гасил душевный огонь. Те же, кто рождался с преобладанием этой темной влаги, были от природы тихи, сдержанны, словно отстранены от суеты мира, и жизнь их, как правило, была недолгой.
В черную жидкость, согласно теории, со временем превращались все остальные соки тела, постепенно теряя свою природу, угасая, — подобно тому, как все живое неотвратимо движется к своему концу, к смерти. Когда же количество этой последней, инертной влаги достигало некоего порога, хрупкое равновесие четырех стихий рушилось окончательно. Тело бесповоротно устремлялось к небытию, всякая физиологическая активность прекращалась. Это и был механизм смерти — медленное или быстрое сползание всего сущего в неподвижность, в неизменность, пока доля черной жидкости не перешагнет роковую черту.
Автор не остановился на этом. Пытаясь придать своей теории стройность и вселенский масштаб, он соотнес четыре жидкости с четырьмя первоэлементами, утверждая, что человек — это микрокосм, отражение мира.
Кипучая красная жидкость (кровь, как догадывался Крафт) — это Огонь, стихия перемен и яростного жара.
Текучая белая жидкость — это Вода, вечно движущаяся, но всегда следующая своим, определенным руслом.
Летучая желтая жидкость — это Воздух, ветер, столь же нейтральный и необходимый для равновесия.
Тяжелая черная жидкость — это Земля, плотная, неподвижная, куда все возвращается, завершив свой круг движения.
Так выстраивалась цельная, пусть и умозрительная, система. Дальнейшее содержание книги сводилось к описанию болезней, вызванных дисбалансом этих жидкостей, и пространным рассуждениям о взаимосвязях между ними.
«Довольно, — решил Крафт, закрывая фолиант и отодвигая его в сторону. — Кажется, я нашел истоки этой варварской моды на кровопускание».
Логика, должно быть, была проста: нарушен баланс жидкостей — выпустим немного лишней через надрез, и равновесие восстановится. Приправить это рассуждениями об изгнании «дурной крови» и «вредоносных элементов» — и вот вам самое популярное лечение эпохи.
С легкой головной болью, вызванной то ли духотой комнаты, то ли абсурдностью прочитанного, Крафт потянулся за следующей книгой.
«Строение человеческого тела». Название звучало многообещающе, почти как современная «Систематическая анатомия». Но Крафт тут же вспомнил: церковь ревностно оберегала покой усопших, а общество с содроганием отвергало саму мысль о вскрытии тел ради изучения. Подобное святотатство каралось костром. Автор этой книги, таким образом, был либо безумцем, либо гением спекуляций, либо… либо невероятно дерзким человеком, шипом в теле правосудия, по сравнению с которым жалкие похитители трупов для анатомических театров казались мелкими карманниками.
Хотя… здесь, в Гавани Вэньдэн, церковники, казалось, больше озабочены уборкой птичьего помета с брусчатки площади Сен-Симон, чем преследованием инакомыслящих. За долгие годы на этой площади не то что костра — факела не зажгли по приговору.
«Пока автор не препарирует трупы прямо на улице, всем, вероятно, наплевать», — подумал Крафт.
Книга начиналась не с анатомических деталей, а с витиеватого предисловия. Автор смиренно заявлял, что труд сей — плод его многолетнего врачебного опыта, подкрепленного изучением и сравнением множества древних трактатов. Цель — исключительно спасение жизней, дарованных богами, и ни в коем случае не проявление неуважения к бренным останкам. На какие именно труды он ссылался и какой именно опыт позволил ему достичь столь глубокого понимания, автор скромно умолчал, сославшись на… давность лет и плохую память.
«Мило», — хмыкнул Крафт.
Однако первая же развернутая диаграмма заставила его забыть об иронии. Изображение человеческого тела — наполовину скелет, наполовину обнаженные мышцы — было выполнено с поразительной для своего времени точностью. Конечно, ему не хватало детализации позднейших анатомических атласов, но опорно-двигательный аппарат был представлен на удивление полно. Автор даже позаботился разделить слои мышц брюшной стенки, изобразив их последовательно. А уж внутренние и наружные межреберные мышцы, эти тонкие полоски между ребрами, были прорисованы с почти фотографической четкостью.
Листая дальше, Крафт понял, что держит в руках первый том, посвященный костям и мышцам — каркасу и движущей силе тела. Каждая иллюстрация сопровождалась пояснениями, анализирующими связь между движениями человека и сокращением конкретных мышечных групп. Было очевидно: тот, кто рисовал это, либо присутствовал при вскрытиях, либо сам автор делал зарисовки прямо над препарированным телом. Особое внимание уделялось точкам крепления мышц, а дополнительные примечания, вероятно, должны были уберечь переписчиков от искажения смысла.
И действительно, первоначальный замысел автора сиял даже сквозь века и множество переписываний в этой безымянной копии, лежавшей сейчас перед Крафтом. Движения и работающие при этом мышечные группы были описаны так ясно, что даже новичок мог бы разобраться в причинах нарушений моторики.
Третья книга оказалась вторым томом того же труда — «Строение человеческого тела». Она погружала читателя в лабиринты внутренних органов и кровеносных сосудов.
Здесь автор осторожно, почти намеками, давал понять, что нашел структурные подтверждения некоторым положениям доктрины о четырех жидкостях. Каким образом — он снова тактично умалчивал. Он признавал: да, в головном и спинном мозге действительно присутствует прозрачная, светлая жидкость. Да, желтая жидкость зарождается в печени, накапливается в желчном пузыре и имеет выход в кишечник. Лишь неуловимая черная жидкость по-прежнему ускользала от его скальпеля и наблюдательности.
На этом шатком основании отважный анатом заключал, что древняя доктрина не лишена смысла, что она, по крайней мере отчасти, подтверждается реальным строением тела.
Исследуя кровеносные сосуды, он сделал еще один шаг вперед, выдвинув смелую гипотезу: красная жидкость (кровь) на самом деле бывает двух видов и течет по разным сосудам. Одни сосуды — с плотными, упругими стенками, другие — с более тонкими стенками и широким просветом. Явное описание артерий и вен! Но тут же его мысль свернула на ложный путь. Заметив, что сосуды от органов брюшной полости сходятся к печени, он предположил, что именно печень управляет всей венозной системой, тогда как артерии он целиком «отдал» сердцу. Так родилась идея о разделенном владычестве над красной жидкостью между печенью и сердцем.
В заключительной главе автор вновь возвращался к загадочной черной жидкости. Раз уж существование остальных трех подтверждалось (хотя бы отчасти), а теория четырех жидкостей имела столь древнюю историю, он допускал, что проблема не в теории, а в его собственных методах исследования. Или, возможно, за века многократных переписываний исходный текст «Доктрины» исказился до неузнаваемости? Те же противоречия с желтой жидкостью у истощенных больных — явное свидетельство возможной путаницы.
Может быть, «черная жидкость» — лишь метафора, символ? Может, слово «черный» указывает не на цвет, а на некую особую природу? Или это вообще не вещество, а воплощение самой идеи застоя, торможения, угасания? Автор честно признавался, что ответа у него нет, и для разгадки требуются дальнейшие, более глубокие изыскания.
На этом оба тома «Строения человеческого тела» обрывались. В конце стоял типографский знак, отличный от эмблемы Академии Гавани Вэньдэн. Переписчики часто оставляли такие знаки из уважения к авторам оригинальных трудов. Внимательный взгляд мог различить стилизованное изображение пятого шейного позвонка, изгиб которого напоминал причудливую ухмылку. А в коническом отверстии позвонка, похожем на скалящийся рот, была нацарапана подпись автора, чью подлинность уже никто не мог подтвердить: «Эдвард».