Глава 117.0

* * *

Через несколько дней на столе Рудвиля стояла уже вполне приличная тарелка сконов.

Тесто пропеклось как надо, форма стала почти ровной.

Он ел их бессознательно, без всякой задней мысли.

— Вкусно?

— Да, ты всё лучше справляешься.

Рудвиль, как обычно, похвалил её.

Словно разговаривал с маленькой девочкой.

И тут:

— А ты знаешь, что я туда яд подмешала?

Он поднял голову.

Оделли стояла в дверях, крепко сжимая подол платья.

Рудвиль слегка нахмурился.

— …Что?

Она неловко отвела взгляд и сказала:

— Яд… от которого в меня влюбляются.

— …

— …

Рудвиль потерял дар речи.

Он просто не знал, как реагировать.

Оделли всё сильнее краснела, а потом выпалила:

— В общем! В следующий раз сделаю ещё красивее!

И убежала, громко хлопнув дверью кабинета.

Он опешил.

Посмотрел на оставшиеся сконы и невольно рассмеялся от полного абсурда.

* * *

С того дня Оделли демонстративно крутилась рядом с Рудвилем.

На вопрос «зачем?» всегда отвечала: «Просто скучно», отворачиваясь.

Но это была настолько очевидная ложь, что любой бы понял.

Она незаметно оставляла книги или одеяло рядом с кабинетом, а перед тем, как опустеет чернильница, заранее приносила новую.

Иногда выхватывала отчёты у секретаря и сама их разбирала.

Залетала на кухню, заказывала любимые блюда Рудвиля, а пока его не было дома, брызгала на подушку ароматическим маслом и убегала.

А под подушкой всегда лежала маленькая записка.

<Заклинание для хорошего настроения>

1. Посмотреть в зеркало.

2. Убедиться, что лицо невероятно красивое.

3. Настроение немного улучшится.

— …

Эти абсурдные записки продолжались каждую ночь.

Если открыл эту записку — сегодня будет полно счастливых событий.

Не открыл? Я не знаю. Разберись сам.

Не улыбнулся — день на 3 балла.

Улыбнулся один раз — 7 баллов, два раза — тогда 10.

Сегодня будет два повода улыбнуться:

1. Когда посмотришь в зеркало.

2. Когда съешь скон от Оделли.

— Фея записок —

Я признаюсь первой, что влюбилась в тебя.

Но ты в итоге будешь любить меня сильнее.

Потом пожалеешь, что обращался со мной как с ребёнком.

«…Оделли».

Ты ещё сама пожалеешь, что писала такие записки каждую ночь.

Он представил, как взрослая Оделли будет пинать одеяло от стыда, и невольно улыбнулся.

Эта неуклюжая, трогательная первая любовь была такой милой.

Такой очаровательной.

И… в итоге ты снова влюбляешься в меня.

От этой мысли вдруг защемило в груди.

Однажды он молча наблюдал, как Оделли пытается оставить записку и сбежать.

— Хык!

Увидев прислонившегося к стене мальчика, она подпрыгнула, как испуганный кролик.

— Т-ты с каких пор тут?!

— Оделли.

Он немного посмотрел на растерявшуюся девочку сверху вниз и спросил:

— Что ты почувствуешь, если одно и то же время будет постоянно повторяться?

— А?

— Ты всё время умираешь, я всё время умираю, проживаем одну и ту же жизнь снова и снова… Был бы в этом хоть какой-то смысл?

Неожиданный вопрос заставил её широко раскрыть глаза.

Она не понимала, о чём он вообще говорит.

Но чувствовала: в его голосе была густая, тяжёлая усталость, а взгляд как у ребёнка, потерявшегося в непроглядной тьме.

Это она понимала точно.

Он очень долго был измотан и изранен.

Оделли несколько секунд молча смотрела на него, потом тихо спросила:

— А Рудвиль тоже будет рядом?

— …Да, я буду.

Она склонила голову набок.

И через мгновение широко солнечно улыбнулась:

— Тогда всё будет в порядке.

В этой улыбке не было ни тени прошлого, ни страха смерти, ни одинокого смирения.

Только сейчас.

Только сегодняшний день, в котором она жива.

Чистое, тёплое лицо, смотрящее только на него.

— ...Тебе было очень тяжело, — эти слова невольно сорвались с губ Рудвиля. — Тебе было очень больно. Ты хочешь продолжать повторять это?

Оделли на миг склонила голову, внимательно глядя на его лицо, будто пытаясь понять, что у него на душе.

Почему он говорит о «повторении времени» и упоминает только её боль?

Да, было тяжело.

Было невыносимо больно.

Но Оделли знала: были и другие воспоминания — ярче, теплее, которые затмили всё остальное.

Были руки, осторожно наносившие мазь на раны.

Поэтому она верила, что боль — это не всё.

— Ру.

Ещё до того, как он поднял голову, бодрый голос уже долетел до него.

— Я сейчас очень счастлива.

Сердце Рудвиля ухнуло вниз.

В воспоминаниях умирающая Оделли сказала те же слова.

Но сейчас всё было иначе.

Она была жива.

И улыбалась.

Девочка стояла под светом камина, краснея, но сияя.

— Впервые рада, что жива.

Смерть в памяти и улыбка сейчас наложились друг на друга.

В этот миг что-то внутри него с грохотом рухнуло.

Усталость, бессилие, накопившаяся за годы пустота.

Она ничего не знала, но одним махом пробила все его стены.

«…Почему».

Она ведь ничего не знает.

Как долго он держался, будучи сломленным.

Какую тьму прошёл ради одной-единственной веры — спасти её.

А она сейчас просто обнимала его своим теплом.

Невинной улыбкой.

Наивной нежностью.

И словами «мне хорошо, потому что это ты».

— Мне очень повезло, что я тебя встретила.

Слишком легко.

Эти слова пронзили его насквозь.

И стали для Рудвиля неизменным ориентиром.

Оделли спасала его той самой теплотой, которую он изо всех сил пытался защитить.

И точно будет спасать и дальше.

* * *

А тем временем, пока Рудвиль где-то в глубинах памяти блуждал и терялся…

— Почему…

В тусклом свете Оделли тихо сидела рядом с ним.

Осторожно положила ладонь ему на лоб.

Дыхание уже выровнялось, запах яда больше не ощущался.

Но веки всё ещё были крепко сомкнуты.

Оделли молча опустила голову.

Кончиками пальцев медленно провела по его растрёпанным волосам, потом по щеке и прошептала:

— …Пожалуйста, очнись.

Она смотрела на него покрасневшими глазами, полными мольбы.

Он был без сознания уже две недели.