Глава 111.0

* * *

«...Зачем я так сделал».

Рудвиль провёл много часов в сожалении и раскаянии.

Он точно не ошибался: отношение Оделли стало ещё холоднее, чем раньше.

— Красные цветы? Ну а какие же ещё — конечно, розы. Что? Ты что, правда подарил ей другие цветы?

— ...

— Тюльпаны? Гибискус? Но, знаешь, какие бы ни подарил, реакция всё равно была бы одинаковая.

Да, какие бы цветы он ни подарил, она всё равно была бы недовольна.

Что бы изменилось от того, что он принёс розы?

Он не смог выбросить цветы и поставил их у изголовья кровати.

Каждое утро, просыпаясь, невольно смотрел на них.

Цветы постепенно увядали с каждым днём, теряя свой цвет, совсем как его сердце.

Он пытался не строить никаких надежд, но её холодный взгляд никак не уходил из головы.

После этого Оделли не произнесла больше ни слова.

Она ни разу не взглянула на него, и даже когда он находился рядом под предлогом наблюдения, лишь отворачивалась, будто не замечая.

«...Может быть, мне стоит просто забрать её насильно?»

Иногда подобная мысль всплывала сама собой, но стоило лишь увидеть её лицо, и сердце снова сдавалось.

«Она такая маленькая и хрупкая, кажется, что сломается, если её тронуть...»

Он не хотел её пугать. Ни на мгновение.

Не хотел, чтобы его попытка спасти воспринималась как очередное насилие.

Поэтому и сегодня он не осмелился сказать ни слова — лишь издалека смотрел на кончики её пальцев.

Так прошло время.

А затем однажды в коридоре, ведущем в исследовательскую зону, резкий запах крови ударил ему в нос.

— На этот раз катастрофа плохо сочетается с Очистителем. Масштаб слишком большой, даже разделив дозу — такая реакция…

— Очищающая сила нестабильно скачет! Живо вводите успокоительное! Поток нужно стабилизировать!..

Из лаборатории доносились беспорядочные крики.

А затем…

— Чёрт, для начала разорвите контур!

Один из исследователей в спешке выбежал наружу, дверь приоткрылась и в щели Рудвиль увидел Оделли, всю в крови, бьющуюся в судорогах.

В первой жизни, будучи подопытным, Рудвиль не знал толком, что происходит за стеной.

Только смутные звуки её плача, редкие стоны, кровь, что хрипом рвалась из груди — это было всё, что он слышал.

Она, наверное, тогда очень страдала. Всё, что он мог — лишь догадываться.

Но в этой жизни, став надзирателем, он смог увидеть её ближе всех.

И зрелище, которое он увидел… было ужасающим.

Очиститель, призванный искоренить скверну.

Он мог только наблюдать, через что ей приходится проходить каждый раз, как она падает и как выдерживает это.

После обряда очищения Оделли лежала на алтаре очищения, свернувшись, словно мёртвая, потеряв сознание.

— Эй, ты. Отнеси Очистителя в её комнату.

Один из исследователей, даже не поднимая толком взгляда, кивнул в сторону Рудвиля.

Будто приказал перенести груз.

— ...Нельзя ли хотя бы дать ей обезболивающее?

— Что? — исследователь, исписывавший какую-то таблицу, поднял голову.

Он тихо насмешливо фыркнул.

— Обезболивающее? Если дать ей его, реакция очищения резко упадёт. Если болевой порог снижается, контур реакции не работает должным образом. Показатели будут испорчены, и эффективность очищения снизится.

Он скрестил руки и пронзил Рудвиля взглядом с головы до ног.

— Не показывай, что ты новичок. Очиститель должен страдать, тогда он выполняет свою роль. Чем больнее, тем выше поглощаемость. Как смеет какой-то меченосец, не знающий основного принципа работы контура, говорить об обезболивающих.

— ...

Когда Рудвиль молча стоял, тот с презрением добавил:

— К тому же, это священный ритуал. Разве не смешно, если Очиститель, несущий божественную миссию, будет лежать одурманенный лекарством?

Он щёлкнул языком и отвернулся.

— Что? Тебе жалко, что мы мучаем «твою госпожу», раз ты носишь мундир Кардель? Очиститель всего лишь инструмент. Умрёт — найдём замену. Так что не оскверняй священный ритуал и просто унеси её.

В тот миг мир окрасился в красный.

Взгляд, которым на Оделли смотрели как на расходный материал.

Интонация, с которой он произнёс «Очиститель».

Эта мерзкая ухмылка, называющая её боль «эффективностью».

Он хотел бросить его на холодный пол лаборатории и раздавить.

Сломать шею. Вырвать язык. Ослепить. Чтобы посмотреть, сможет ли он и тогда называть это «эффективностью».

И никто бы не удивился, если бы тот исчез.

Сказать, что это был несчастный случай во время эксперимента, или что он заразился, контактируя с чем-то нечистым, — не имело значения.

— ...Да, понял.

Но он лишь подчинился.

План ещё даже не начался.

Он не имел права поднимать шум.

Сейчас его задача — делать вид, что ничего не замечает, покорно подчиняться и оставаться рядом с ней.

Рудвиль тихо поднял Оделли на руки.

Её тело было лёгким, как пёрышко. Ледяным.

Осторожно прижимая её к себе, он дошёл до тёмного угла коридора — туда, где не действовали наблюдающие артефакты.

Глубоко вдохнул.

Достал из-за пазухи маленький серебряный футляр и аккуратно открыл.

Внутри покатилась одна таблетка.

Очищенное обезболивающее.

Даже такое минимальное количество сейчас было бы для неё жизненно необходимым.

Но…

— У…

Обессиленная Оделли дышала с приоткрытым ртом, даже не приходя в себя.

Рудвиль застыл с лекарством в руке.

Как дать ей?

У неё нет сил даже глотать. А если подавится… Воды поблизости тоже нет.

«Довести её до комнаты, подождать, пока очнётся, растворить в воде и передать тайком, пока исследователи не видят…»

Пока он прокручивал варианты, Оделли тихо застонала.

— Хх… Больно…

Она дрожала от боли и холода, как осиновый лист.

И, инстинктивно пытаясь найти хоть немного тепла, она прижалась к нему.

Рудвиль мгновенно крепче прижал её к себе.

В груди резало болью, а в глазах жгло.

Он не знал, как помочь.

Тогда он вспомнил.

Когда ему было лет пять. Пока его семья была жива.

Сцена, как его мать давала лекарство его брату, который потерял сознание...

Чтобы спасти ребёнка, она сама передавала еду изо рта в рот.

Он медленно взял таблетку в рот.

Очень осторожно придерживая её подбородок.

И наклонился, мягко коснувшись её губ.

— ...

Он сделал это лишь потому, что отчаянно желал одного — чтобы ей хоть немного стало легче.

Но едва их губы соприкоснулись, сердце загрохотало так громко, что заглушило всё вокруг.

Он не мог дышать.

«…Что… происходит».

Словно язык высох. Будто всё тело охватил жар — от грудной клетки и до пальцев.

Когда Оделли сглотнула лекарство, он быстро отстранился, запыхавшись, словно долго бежал.

На спине выступили капли холодного пота.

Мать делала это ради спасения ребёнка.

Но почему… сейчас это было…

«...Нельзя».

Он не понимал.

Лишь чувствовал — как будто своим поступком осквернил её.

— П-простите меня. Простите…

Он даже не знал за что, но извинился.

Однако… она так и не очнулась.

Он ещё долго смотрел в пустоту, беспомощный.

Потом, осознав, что терять время нельзя, тихо прошептал:

— …Пожалуйста. Только бы вы поправились.

И понёс её дальше.

В ту ночь её мучительные стоны, которые было слышно за дверью, заметно стихли.

«Потерпите ещё немного», — повторял он про себя.

«На этот раз я обязательно заберу вас отсюда».

* * *

Она всегда плакала молча.

Без крика. Без стона.

Даже когда кашляла кровью, не произносила ни единого звука.

Рудвиль смотрел на это.

Молча.

У двери. И иногда в самой комнате.

С такой силой сжимая кулаки, что те дрожали.

Он пришёл сюда, чтобы защитить её, но чувствовал себя беспомощнее, чем тогда, когда был рабом-образцом.

Но помочь он пока не мог.

Ещё не время.

Если бы он сейчас ворвался в эту комнату и схватил её, конец был бы им обоим.

За это время он начал менять хоть что-то.

Хоть самое малое.

Чтобы она не рухнула.

— Вам понравилась еда?

— …Я же говорила, не разговаривайте со мной.

— Вы вновь ничего не съели. Я подумал, что блюдо вам не по вкусу.

— ...

Он постепенно изменил рацион.

Он внимательно следил за тем, что она оставляет, и что ест, а затем требовал это от шеф-повара.

Говорил, что если она не будет есть, то и очищение ухудшится.

Был день после обряда очищения, когда Оделли морщась держалась за парализованную руку.

Рука почти не слушалась.

Она старалась сама размять её, но…

— Если позволите... можно ли мне ненадолго прикоснуться к вашей руке, леди?

Рудвиль опустился на колени перед ней.

Оделли молчала.

Но она не оттолкнула его.

Не отвернулась.

Лишь молча позволила.

Это молчаливое согласие было для него чудом.

Тем вечером, лёжа на узкой койке, предназначенной для наблюдателей, он смотрел в потолок.

Твёрдый соломенный тюк давил в шею, но он не чувствовал неудобства.

Грудь билась так, будто вырвется.

Он ещё ощущал на пальцах её тепло.

Её холодная и влажная рука была в его ладони, хотя и ненадолго.

Знала ли она?

Что несколько дней назад это он тайком передал ей обезболивающее.

Может, поняла. Поэтому сегодня позволила ему коснуться.

Он не мог перестать думать об этом.

Она могла оттолкнуть.

Могла холодно проигнорировать.

Но не сделала этого.

Она молча приняла его прикосновение.

Этого одного хватило, чтобы весь день он ходил ошеломлённый.

«…Она правда… позволила».

Лёжа в темноте, он крепко сжал веки.

Прикусывал губы, пытаясь успокоить разошедшееся дыхание.

Но оно не унималось.