Священница Роберта (4)

– Привязан?

Роберта переспросила почти автоматически.

– Почему?

– Дело не только в том, что я прожил долго.

Она уже собиралась раздражённо подумать: «Опять он про свой возраст…», – как снаружи налетел порыв ветра и распахнул полог шатра. Она обернулась и увидела, как в щель заглядывают дети, с любопытством наблюдая за ними своими яркими глазами.

– Пожалуй, разговор затянулся.

Ульрих мягко улыбнулся детям.

– Давайте на этом закончим и выйдем.

Она ещё мгновение смотрела на него, затем поднялась. Одновременно она тряхнула головой, будто пытаясь разогнать клубок мыслей. Почти ни один её вопрос так и не получил ответа – напротив, их стало только больше. От раздражения начинала болеть голова.

И всё же она решила не давить дальше.

Принять это было трудно, но лучшего выхода пока не было. Настоящий он лорд или лишь его замена, как он смог провести таинство без рукоположения, что случилось с предыдущим настоятелем – ни один из этих вопросов, похоже, не имел простого ответа.

«Ладно. Времени у меня достаточно.»

Спешить было некуда. Разве не это сказал Алонсо?

Её задача – просто исполнять обязанности настоятельницы.

Она только прибыла в Дитмаршен. Если Пантеон не переведёт её, она проведёт здесь как минимум десять лет. За это время истина сама проявится.

Ульрих вышел из шатра и позвал людей, отдыхавших неподалёку.

– Продолжим младенческое таинство.

После его слов люди стали подходить ближе, прижимая к себе детей.

«Посмотрим… что именно ты скрываешь.»

Роберта испытывала тревогу от того, что таинство проводит не священник, но решила пока лишь наблюдать. Один обряд она уже видела – и всё прошло безупречно. Возможно, если присмотреться, удастся понять, в чём секрет.

А если что-то пойдёт не так – она сама является законно рукоположённой священницей.

«Кстати…»

Оглянувшись, она вдруг кое-что осознала.

Разве при таинстве не должны соблюдаться установленные обряды?

– Вы собираетесь проводить таинство вот так?

Она спросила, одновременно пытаясь вспомнить. Когда он делал это раньше… был ли жаровник? Нет. Не было. Даже дыма не поднималось.

– Да, именно так.

– Как минимум нужно зажечь благовония и приготовить священное масло.

– Зачем?

Зачем?

Она моргнула от изумления.

– Потому что таков порядок обряда. Это делается, чтобы воздать честь лорду Хестио и обеспечить безопасность таинства. Если обряд не соблюдён, имя может не быть внесено в небеса.

В её голосе звучало растерянное недоумение.

Когда боги возводили дворцы на небесах, среди них была Ганимея. У неё был приёмный сын по имени Хестио.

Однажды Хестио взглянул на землю и увидел людей, прячущихся в пещере от дождя. В те времена дворфы и феи уже создали свои священные цивилизации, а люди были лишь существами, едва сошедшими с деревьев.

Безволосые обезьяны, не умеющие даже развести огонь – с приходом холода они просто умирали.

Хестио дал им огонь, чтобы они могли пережить холод, а после дождя обучил их разным умениям.

С тех пор, совершая таинства, люди стали исполнять определённые обряды, чтобы почтить Хестио и получить его благословение. Самый распространённый из них – зажечь огонь в начале и потушить его в конце, поднимая дым.

– Это не совсем так.

Ульрих покачал головой.

– Простите?

– Не «почтить», а «призвать». Вот правильное слово.

«Опять он говорит странные вещи.»

Не обращая внимания на её мысли, он продолжил:

– Дым… точнее, сам огонь и его тушение изначально нужны были, чтобы призвать Хестио. Когда огонь гас, он снова спускался и разжигал его. Да, он научил людей добывать огонь, но это было нелегко, верно?

– …

– Поэтому он просто приходил каждый раз, чтобы им не приходилось мучиться. Но люди неправильно это поняли. Они решили: если потушить огонь, это существо придёт. И потому всякий раз, желая призвать Хестио, тушили огонь и поднимали дым.

Он добавил, что это было неизбежно – человеческий язык тогда был слишком примитивен.

– То же самое я говорил и Алонсо.

Она никогда прежде не слышала ничего подобного.

– Дым, священное масло, омовения – все эти ритуалы появились именно так. Но подумайте сами. Какой смысл в действиях, которым сами боги не придавали значения? Неужели вы действительно считаете, что это помогает таинству?

Он продолжал, словно наставляя ученицу: люди используют лишь оставленные богами следы, не понимая их сути, и потому цепляются за пустые действия, называя их ритуалом.

Она не перебивала.

Лишь слегка нахмурилась, давая понять, что ей это неприятно – но он говорил, пока не закончил всё, что хотел.

Прищурившись, она спросила:

– Вы ведь не забыли, что я священница?

– Прекрасно помню.

– И вы говорите всё это, прекрасно зная это?

Он провёл большим пальцем по подбородку и посмотрел на неё сверху вниз.

– И что? Арестуете меня как еретика?

– …

Она сжала губы.

Возразить она не могла.

Потому что и не собиралась ничего с ним делать.

Честно говоря, любопытство перевешивало.

Настоящий верующий, возможно, отшатнулся бы от увиденного. Но она была иной.

Разве не большинство приходит в священство с мирскими целями? Она была лишь одной из таких.

Как и Алонсо, который отправил её сюда.

И Ульрих это прекрасно видел.

– Смотрите. Убедитесь сами, прав я или нет.

Он взял ребёнка у молодого мужчины.

Малыш спал, даже не заметив, что его отняли у родителей. Ульрих мягко погладил его по голове и прижал к нему лоб.

Свет возник вновь.

Так же, как и в прошлый раз, он исходил из точки соприкосновения и разливался по телу. Даже во второй раз это зрелище поражало.

«Если закрыть глаза на отсутствие ритуала… всё идеально.»

Она нащупала пульс ребёнка – и едва уловимо почувствовала движение маны. Как кровь течёт по сосудам, так и мана циркулировала по телу.

Таинство было совершено безупречно.

– И правда… никаких проблем?

Ульрих не ответил «да».

– Попробуйте сами.

Вместо этого он протянул ей младенца, который ещё не прошёл таинство.

– Проведите обряд для всех детей – без ритуалов. А потом проверьте сами, у всех ли имена были внесены. Тогда, возможно, вы хотя бы немного мне поверите.

Роберта опустила взгляд.

Ребёнок в её руках посмотрел на неё – и вдруг радостно засмеялся. Это было так мило, что она невольно улыбнулась. Как и Ульрих, она погладила его по голове.

Но лбом к нему не прижалась.

На миг она замерла.

Стоит ли… действительно ли стоит проводить таинство без обряда?

Внутренний голос усмехнулся: «А какая разница, если ты уже позволила человеку без рукоположения это делать?»

Но это не подтолкнуло её к действию.

Даже если она стала священницей из мирских побуждений, священницей она всё же была. Её вера могла быть неглубокой, но в обряды она верила. И разве разумно отказываться от практики, проверенной тысячелетиями, лишь из-за слов странного человека?

– В этом нет необходимости.

Она твёрдо сказала и вернула ребёнка родителям.

– Я буду следовать ритуалам Пантеона. Однако раз вы начали это таинство, завершите его сами. Но с этого момента все обряды буду проводить я.

– Как скажете.

Он принял это без колебаний.

– Но имейте в виду – Алонсо поступил так же.

Роберта нахмурилась.

– Лорд Алонсо никогда не учил меня подобному.

В её голосе прозвучал вызов.

Ульрих слегка улыбнулся.

Это была первая улыбка, обращённая к ней напрямую – но в ней не было ни радости, ни насмешки.

Скорее… что-то похожее на жалость.

– В стране слепых поневоле станешь одноглазым.

После таинства устроили пир.

В мире, где детская смертность была высока, даже три ребёнка не гарантировали продолжения рода. В Дитмаршене условия были ещё суровее – порой и взрослые не выдерживали.

Поэтому детей здесь по-настоящему начинали считать живыми лишь после младенческого таинства. Но как можно так думать, если ты носил ребёнка под сердцем целый год?

Родители прижимали детей к себе, не скрывая радости, улыбались так, будто не могли поверить в своё счастье.

Жители собрались в большом шатре – в десять раз больше того, где Роберта разговаривала с Ульрихом. Внутри был накрыт стол, стояли печи, и даже в углах было тепло.

Взрослые в забавных одеждах вставали, начинали петь и танцевать, обходя кругами. Дети бегали между ними, усиливая шум и веселье.

– Фу…

Роберта высунула язык после глотка чая из сосновой пыльцы и поёжилась. Сколько ни пей – привыкнуть невозможно. Даже местные, выросшие на нём, морщились.

«Странный тут скорее он, раз пьёт это как воду.»

Она украдкой взглянула на Ульриха.

Хотя почётного места как такового не было, старейшины естественным образом расселись по обе стороны от него.

Он лишь время от времени кивал, улыбался их разговорам и пил чай, будто обычную воду.

Она хотела продолжить их разговор, но было ясно – сегодня уже не получится. Тихо щёлкнув языком, она нерешительно сделала ещё глоток – и снова содрогнулась.

– Священница.

Кто-то позвал её сквозь шум.

– Вы устали?

Перед ней стоял старик – тот самый, что проводил их в шатёр. Старейшина племени, Брасе.

– Да. Дорога была долгой.

– Может, подготовить вам место для отдыха?

– Нет, не стоит.

Он кивнул и сел рядом.

– Вы хотели что-то сказать?

– Пожалуйста, не давите на него слишком сильно.

Как она и ожидала, она мысленно вздохнула.

– Я и не давлю.

Она сама не заметила, как повысила голос.

– Простите, если задел вас.

Старик опустил голову и протянул ей чашу. Это было вино.

Она попробовала – и удивилась. Вкус оказался глубоким, богатым. Такое вино трудно было найти даже в Великом храме.

– Это подарок нашего лорда, полученный давным-давно.

– Правда?

Она отпила ещё глоток. Губы невольно сжались – пить его просто так казалось почти кощунством. В таком месте и изготовить подобное сложно. Где он его взял? Сколько оно стоит? И это – просто подарок?

– Мне было шестнадцать. Я пошёл на охоту со взрослыми, но в итоге добычей стали мы. Магический зверь напал на нас. Я погрузил раненых старейшин на сани и убежал. Лорд Ульрих похвалил меня и подарил это.

Лицо Брасе было покрыто глубокими морщинами. Даже с учётом тяжёлой жизни кочевников ему было явно за шестьдесят. Значит, вино в её руках – не моложе пятидесяти лет.

– Вы хорошо его сохранили.

– Нет. Это он сохранил его для меня. Мы ведь кочевники. В вине не разбираемся – максимум пьём крепкий южный спирт, чтобы согреться.

Старик снова наполнил её чашу.

– Когда я получил этот подарок, у меня возникла мысль. Как будто увидел детскую деревянную игрушку, на которой катался в детстве… Я решил, что выпью его перед самой смертью.

Она замерла, не донёсши чашу до губ.

– И сегодня он вернул его мне.

Смысл был ясен сразу.

Её улыбка исчезла. Старик же лишь тихо усмехнулся, будто вспоминая прошлое.

– Честно говоря, я уже забыл. Пятьдесят лет всё-таки. Я едва помню вчерашний день – что уж говорить о таком прошлом. Но он помнил. Когда он передал мне бутылку… я был ошеломлён. Стоило мне её увидеть – и тот день вернулся ко мне.

Взгляд старика скользнул от неё к Ульриху.

Тот как раз поднялся. Почувствовав взгляд, он на мгновение посмотрел в их сторону и вышел.

– Естественно, вы сомневаетесь. Вы, должно быть, думаете о многом – не подменили ли его, как человек может оставаться таким молодым, не связан ли он со злыми богами. Священник до вас, и до него, и до него – все сомневались. Это неудивительно. Священники отличаются от нас.

– Отличаются?

– Да. Отличаются. Вы только прибыли сюда как настоятельница. Вы видите его впервые. А мы… мы росли, видя его с того дня, как прошли младенческое таинство, и до сегодняшнего дня. То, что его время течёт иначе, – для нас естественно.

– Вам это никогда не казалось странным?

– Прежде чем ответить, позвольте спросить вас.

Старейшина Брасе посмотрел на пустое место, где недавно сидел Ульрих.

– Если бы человек мог жить очень долго… если бы он был свободен от старости и смерти… если бы обладал мудростью, терпением и добродетелью, превосходящими других… и если бы ваши предки служили ему из поколения в поколение…

Он вновь перевёл взгляд на неё.

– Как бы вы назвали такое существо?