Таинство Ведьмы (5)

Инцидент удалось окончательно уладить только к раннему полудню.

Оксана Нарсес – вторая жена лорда и магичка – умерла глубокой ночью, но последствия после себя оставила куда более тяжёлые, чем могло показаться.

Она попыталась превратить дочь лорда, Марику, в молодую кобылку и зарезать её. И в этом деле нашлось немало людей, которые знали правду и всё равно пошли за Оксаной. Вместо слабой, болезненной Марики они выбрали молодую на вид вторую жену, с которой лорд был связан глубокой привязанностью.

Разумеется, сопротивление тоже было.

Исчезнувшие вместе с Марикой служанки и слуги были тому доказательством. Лорд Матиас решил, что исчезновение дочери – обычный побег из дома, и потому не придал особого значения даже тому, что вместе с ней пропали её сопровождающие. Он думал, что те просто пошли за несчастной девушкой из жалости.

На самом деле их всех убила Оксана.

Когда вся история раскрылась, Матиас лишился дара речи. Всё произошло за те несколько дней, пока его не было в замке. И всё же он ничего не заметил. Если бы Оксана сразу расправилась с Марикой, как с её слугами, правда, возможно, так никогда и не вышла бы наружу.

Зачем она вообще стала менять облик Марики?

Если бы она не собиралась принести её в жертву небесам в некоем ритуале, её бы не раскрыли.

– Возможно… дело в том, что мать Марики была монахиней.

По словам Матиаса, когда-то Оксана была связана с его первой женой романтическими чувствами. Из-за этого при жизни первой супруги она не могла быть с ним, и лишь после её смерти они смогли соединиться.

Роберта сурово отчиталa лорда за чрезмерную беспечность. Возможно, он считал, что привязанность укрепит их отношения, но итог говорил сам за себя.

Когда они покидали замок Кир, Фриц всё поглядывал на Марику, вышедшую проводить их вместе с лордом. Шестнадцатилетний юноша, похоже, никак не мог отвести глаз от ровесницы. А девушка, не испытывая от этого неудовольствия, слабо улыбнулась бледными губами.

Ульрих некоторое время смотрел на юношу и девушку, затем кивнул Матиасу. Тот не спал всю ночь и выглядел измотанным, но всё же выдавил улыбку и низко поклонился на прощание.

Трое путников тронулись в путь, оставляя провожающих позади.

Их следующей целью был Виттен – главный город владений графа Майера.

***

Проехав некоторое время, когда замок Кир уже скрылся из виду, Фриц посмотрел на Роберту.

Сам он ехал бок о бок с Ульрихом, а Роберта немного отставала.

Она вовсе не держалась в стороне намеренно. Просто ехала с чуть опущенной головой и рассеянным взглядом. Казалось, она глубоко задумалась.

– Роберта, тебя что-то тревожит.

Ульрих произнёс это, не отрывая глаз от дороги.

– Простите? Ах… да. Ничего не могу с собой поделать. Даже если стараюсь не думать об этом.

– Из-за собора?

– Да…

Собор.

Проще говоря – церковное собрание.

Так называли съезд духовенства, на котором обсуждали тот или иной вопрос. Но особую важность собору придавало то, что принятые на нём решения официально закреплялись в учении церкви.

Насколько знала Роберта, с момента основания Пантеона соборы созывались редко. Но каждый раз после них мир сотрясали огромные перемены.

Возвышение Хестио до божественного существа, составление священных писаний, определение первой ереси – всё это было решено именно на соборах.

Поэтому уже сам факт созыва собора был событием из ряда вон выходящим.

А то, что она даже не слышала об этом, казалось просто нелепостью.

И всё же на этот раз собор созвал сам император, а темой стало изменение порядка избрания Папы.

– Абсолютные существа, которых мы зовём богами, действительно некогда существовали. Священники служат связующим звеном между их наследием и человечеством. А высший среди священников – Папа. И теперь они хотят изменить критерии, по которым выбирается человек на этот пост.

– Трудно поверить…

Она произнесла это почти себе под нос.

Конфликты между светскими правителями и Папой случались нередко. Пантеон сам не раз подрывал собственный авторитет ошибками. Пользуясь этим, правители вмешивались в назначения духовенства, захватывали храмовое имущество и творили множество злоупотреблений.

И всё же подобные поступки ещё можно было счесть отклонениями – чрезмерными, но не ломающими сам порядок.

По крайней мере, император всегда стоял на стороне Пантеона и заявлял, что вмешательство в божественную власть недопустимо.

Но теперь, без ведома Роберты, эта позиция изменилась.

– То, что случилось, было неизбежно.

– Что вы имеете в виду?

– Подумай. В чём корень всех этих проблем?

В том, что одна семья присвоила себе право избирать Папу.

– Включая отбор кандидатов.

– Да… кандидатами в Папы могут становиться только представители рода Кормилиус, и после обсуждения внутри семьи одного из них избирают Папой.

– Иными словами, общественная церковь сама по себе не более чем частная организация одной семьи.

Роберта замолчала.

– Какой человек не почувствует зависти, если одна семья держит в руках высшую власть в мире? Они наслаждаются этой властью уже больше тысячи лет. Удивительно скорее то, что недовольство прорвалось наружу только теперь.

– …

– Более того, посмотри, что они делали. Сменили больше десяти императоров только потому, что те не пришлись им по вкусу. Подняли десятину с одной десятой до одной пятой. Продавали индульгенции. И всё же никто не осмеливался укорять сам род Кормилиус. В лучшем случае критиковали Пантеон.

Почему так?

Да, Творец несомненно существовал, а священники служили ему. Но священники оставались лишь священниками. Они должны были соединять богов и людей, а не выступать вместо самих богов.

Люди не глупцы.

Мало кто стал бы терпеть всё лишь потому, что происходящее прикрыто именем богов.

И всё же, как сказал Ульрих, род Кормилиус совершал неприемлемое – и его терпели.

До недавнего времени.

– Скажи, Роберта. Почему?

– …Потому что основателем рода Кормилиус был император.

Она ответила после недолгого колебания.

– Верно. Потому что люди верят, будто они – законная кровь Хестио.

Император.

То есть первый император.

Именно он сразу после ухода Хестио основал первую человеческую империю и открыл эпоху человечества.

Согласно священным писаниям, он обладал божественностью Хестио. Толкований у выражения «обладал божественностью» было множество, но чаще всего его понимали так: первый император был прямым потомком Хестио.

В конце концов, будучи человеком, он правил более тысячи лет. Если его кровь не была смешана с кровью иных рас, если он действительно был человеком, какое ещё объяснение могло быть, кроме крови Хестио в его жилах?

А если такой человек – твой прародитель?

Значит, в мире, созданном богами, ты унаследовал кровь бога.

Вот откуда бралась власть, которой наслаждался род Кормилиус.

Кто посмеет осудить тех, в ком течёт кровь бога?

– Некогда существовало существо, называемое богом, которое взирало на мир с небес. И был человек, живший в тех же небесах, которого собственный род начал почитать как бога.

– …

– И теперь среди его потомков, как говорят, есть те, в ком кровь прародителя сохранилась в чистейшем виде. Если это правда, кто осмелится им перечить? Если кто и вправе возразить им, то только сам Хестио.

Ульрих немного помолчал и продолжил:

– Но сколько времени прошло с тех пор?

Роберта поняла, к чему он ведёт, ещё до того, как услышала продолжение.

Первая империя существовала более пяти тысяч лет назад. Небесные боги ушли в эпоху столь далёкую, что её почти невозможно вообразить, и больше не возвращались. Хестио не был исключением. Лишь слуги злых богов снова и снова приносили бедствия.

– Ты действительно веришь, что кровь столь далёкого предка сохранилась до наших дней? Что в них всё ещё течёт хотя бы одна её капля? Скажи честно. Я ошибаюсь?

– Я…

Она не могла осмелиться сказать, что эта кровь исчезла.

Но и ответить, что она сохранилась, тоже не могла.

Роберта была священницей.

А священник должен служить небесным существам, а не слепо следовать за их потомками.

Именно из-за подобных убеждений, когда она была обычной священницей Великого храма Нуара, к ней относились не слишком благосклонно. Именно поэтому говорили, что без поддержки епископа Алонсо она никогда не стала бы священницей.

Среди всех служителей, которых она знала, только Алонсо отрицал священную кровь рода Кормилиус.

После долгого молчания Роберта наконец произнесла:

– …Многие верят, что она сохранилась.

– Это не твоя мысль. Но да – большинство думает именно так.

Ульрих едва заметно улыбнулся и продолжил:

– Потому что они не смешивали свою кровь ни с кем вне рода.

Он ехал впереди и даже не обернулся, но Роберте показалось, будто его взгляд всё равно обращён к ней. Она невольно опустила голову.

Это была неприятная правда.

Из-за священного имени Хестио подобное терпели, но сам факт, что одна линия веками сохраняла себя через браки внутри рода, никак нельзя было назвать чем-то достойным восхищения.

– Некоторые восхваляют упрямство рода Кормилиус. Говорят, это была жертва ради сохранения божественности отца, даровавшего человечеству огонь. Ты правда так считаешь? Их поступки действительно праведны?

Роберта снова избежала ответа.

– Я так не думаю. Кровь Хестио – ничто. Нет силы, которая проявлялась бы сама по себе лишь потому, что у кого-то она есть. За подобные вещи нельзя цепляться. Небесные отец и мать давно ушли, и в мире, где остались лишь осколки созданного ими порядка, человек должен сам выковать волю, чтобы стоять на собственных ногах.

Она сглотнула.

Перед священницей едва ли можно было произнести более кощунственные слова, разве что прямо проклясть богов.

И всё же, проглотив ком в горле, Роберта не почувствовала сильного возмущения.

Она удивилась.

Нет, даже это удивление показалось ей наигранным, потому что сердце оставалось странно спокойным.

– Ты когда-нибудь видела настоящего Кормилиуса?

– Я видела Его Святейшество Папу.

– Марчелло… этот ребёнок по меркам Кормилиусов не считается чистым. Те, кто носит это имя и выходит во внешний мир, лишь актёры, скрывающие собственную неполноценность. Не суди о Кормилиусах по нему.

Она уже слышала нечто похожее.

Когда-то епископ Алонсо сказал ей:

«Даже внутри рода Кормилиус тех, кто по-настоящему наследует кровь Хестио, нельзя встретить свободно. Их прячут, словно величайшее сокровище».

Это было в день, когда Алонсо вернулся после вызова в Пантеон. Тогда его назначили епископом, и он сказал, что видел законную линию Кормилиусов.

Роберта спросила, каким был человек, обладающий столь священной кровью.

Но Алонсо вместо ответа лишь улыбнулся.

Воспоминание расплывалось.

И всё же почему-то ей казалось, что улыбка эта была горькой.

– Вы видели их, милорд?

Выйдя из раздумий, спросила Роберта.

– Да. Слишком много раз.

Она не стала спрашивать как.

Именно Папа Марчелло – Кормилиус – отправил её, обычную священницу, к Ульриху, лорду Дитмаршена.

Но её тревожило другое: какие отношения связывали Ульриха с родом Кормилиус? Что он за человек, если видел тех, кого даже епископ Алонсо встречал лишь однажды, да ещё и много раз?

Она не подозревала его во лжи и не думала, что он преувеличивает. Разум всё ещё соблазнял её сомнением, но когда этот самый разум вообще оказывался прав рядом с Ульрихом?

Роберта молча ждала продолжения.

И в его словах ощутила глубокую усталость.

– Ричард, должно быть, тоже видел их. Этот ребёнок – мой приёмный сын. Кормилиусы не оставили бы его в покое.

Он тихо добавил, будто самому себе:

– А вот император… возможно, нет.

И продолжил:

– И ты тоже однажды увидишь их.

Роберта не стала спрашивать почему.

Связь между Кормилиусами и Ульрихом, даже на первый взгляд, была слишком глубокой. Как когда-то вызвали Алонсо, однажды вызовут и её.

Для человека, даже если забыть о сане, встреча с истинной кровью великого прародителя должна была быть мечтой всей жизни.

И всё же она снова оставалась спокойной.

Того трепета, который прежде наверняка заполнил бы её сердце, больше не было.

Слегка шевельнув пересохшими губами, она направила коня вперёд и поравнялась с Ульрихом.