Священница Роберта (3)

«Триста лет.»

Священница Роберта думала именно об этом.

Как человек может сохранить молодость так надолго?

Пока она ехала к лорду Ульриху, всё пыталась решить, о чём спросить его в первую очередь. Она уже слышала о нём множество самых разных вещей, но составить цельный образ так и не смогла.

Лишь одно казалось ей несомненным – внешность.

Если ему и правда триста лет, перед ней должен был стоять дряхлый старик, едва способный выдержать даже холодный ветер.

Но, увидев его своими глазами, она лишилась дара речи.

Назвавшийся Ульрихом мужчина выглядел не старше двадцати. Двадцати пяти – самое большее. Высокий, широкоплечий, с угольно-чёрными волосами и такими же глазами.

И в этом облике… человек, проживший триста лет?

– …

Слухи о том, что он вампир, дитя фей или потомок дворфов, – всё это оказалось вздором. Будь он вампиром, не стоял бы так спокойно под солнцем. А для потомка дворфов он был слишком высок.

Среди галуа, полукровок людей и фей, порой встречались те, чьи уши были почти округлыми, так что эта версия ещё оставалась возможной. Но и она плохо вязалась с увиденным. Он выглядел слишком молодо. Куда правдоподобнее было бы принять его за чистокровного фея с необычной формой ушей.

До этого места дошли её мысли, когда она впервые его увидела. И даже за эти несколько мгновений ответа так и не нашлось.

Поэтому после долгих колебаний она задала тот же вопрос, который, вероятно, задавали ему уже многие.

– Кто вы такой?

Ульрих едва заметно улыбнулся.

– Похоже, вы замёрзли. Давайте поговорим за чаем.

Он сообщил людям, собравшимся на таинство, что его ненадолго отложат. Толпа начала расходиться, а пожилой мужчина провёл их в шатёр, сказав, что всё приготовит.

Стоило переступить порог, как её окутало тепло. В центре шатра стояла печь, а наружу уходила металлическая труба, заменявшая дымоход.

Ульрих приподнял крышку чайника, стоявшего на печи, и заглянул внутрь.

– Запах довольно резкий. Вас это не смутит?

– А? Да… всё в порядке.

Он налил чай в чашку и протянул ей. Подумав: «Ну насколько уж он может быть крепким?» – Роберта уже хотела отпить, но вздрогнула от острого запаха. Даже маленький глоток защипал глаза.

– Уф… что это такое?

– Здесь это называют чаем из сосновой пыльцы.

– Но вкус совсем не похож на чай.

– Его делают из пыльцы сосен, изменившихся под влиянием Ледяного полуострова.

В отличие от неё, он пил совершенно спокойно.

– Вы видели снаружи стадо, не так ли?

Перед глазами Роберты тут же всплыли те странные животные – будто бы коровы, заросшие овечьей шерстью.

– Считайте, что и этот чай – нечто в том же роде. Его делают из пыльцы сосен, выросших под влиянием Ледяного полуострова – места, которое люди называют демонической землёй. Вкус у него, мягко говоря, сомнительный, но это единственный чай, который растёт здесь сам по себе. Так что лучше привыкнуть. Нравится он вам или нет, отныне вы будете пить его постоянно.

– Понятно…

Она покосилась на чашку, наполовину ещё полную, и невольно содрогнулась. Ей уже надоело.

– Земля здесь бедная. В еде не до привередливости.

– Выглядит всё это лучше, чем я ожидала.

Что там говорили люди?

Что это край, не сравнимый ни с чем по своей суровости. Что чудовищ там больше, чем людей, а холод держится круглый год.

Но реальность оказалась иной.

Если одеться потеплее, погода была вполне терпимой. Чудовищ же и вовсе разводили как скот. На взгляд Роберты, место совершенно не походило на ту жуткую землю, о которой рассказывали.

– Пока что да.

– Значит, раньше было иначе?

– Разве вы не слышали? В Дитмаршене порой снег идёт круглый год. Обычно он сыплет, словно морось, и тут же тает, не успевая лечь, но раз в несколько лет наваливает высотой в человеческий рост. Тогда нельзя ни сеять, ни даже найти траву для скота.

Он поднял руку выше своей головы.

– Лишь последние несколько лет погода стала такой мягкой. Температура растёт независимо от сезона. Возможно, это знак, что Малый ледниковый период подходит к концу… но говорить наверняка пока рано.

Роберта чуть склонила голову набок, услышав слова «ледниковый период».

– Хм… феи называют нынешнее время Малым ледниковым периодом.

Ульрих налил себе ещё чаю и опустился на пол. Видимо, сидеть здесь было принято именно так – стульев не было. На полу лежал ковёр, но Роберта, непривычная к подобному, неловко поджала ноги.

– Вы ведь знаете, как делят эпохи?

– По возвышению и падению империй.

– Именно. Люди чаще всего делят историю именно так. Нынешняя – третья эпоха. Это значит, что человечество создало уже три империи, и две из них успели пасть.

– А что тогда значит «Малый ледниковый период»?

– Ближе к концу второй эпохи температура начала снижаться. Тогда мы с феями пришли к выводу, что это напоминает древнюю Ледниковую эпоху, только без столь резкого похолодания. Поэтому и назвали её так.

Роберта медленно оторвала взгляд от чашки и посмотрела на него.

Такое молодое лицо. Ни малейшего следа прожитых лет. Лицо, которое казалось моложе её собственного, – и при этом слова о прошлом… о том, что было тысячу четыреста лет назад.

Потому что третья эпоха длилась уже около тысячи четырёхсот лет.

– Вы…

– Вы уже некоторое время зовёте меня только так. Называйте по имени, Роберта.

Она вздрогнула.

– Вы меня знаете?

– Время от времени я переписывался с Алонсо. Марчелло упоминал, что, возможно, попросит у него рекомендацию. А если бы это и вправду случилось, Алонсо не отправил бы сюда никого, кроме вас.

Марчелло – глава религиозного ордена, который люди обычно называли просто Пантеоном, предстоятель вселенской церкви. Даже короли великих держав не осмеливались произносить его имя слишком вольно, а Ульрих говорил о нём перед священницей с такой лёгкостью – и вдобавок называл столетнего старика «тем мальчиком».

– Вам любопытно. Нет… вы подозреваете, верно? Кто перед вами? Как я могу быть настолько молод? Так ведь?

Она кивнула.

– Что Алонсо вам обо мне рассказал?

– Ничего.

– Вот как.

– Но по слухам лорд – трёхсотлетний полукровка. А в храмовых записях сказано, что вы пришли сюда как зять триста лет назад.

– Триста лет…

Он негромко повторил эти слова, будто пробуя их на вкус.

– И правда, долгий срок. Я никогда не собирался задерживаться здесь так надолго. Я, конечно, понимал это, но никогда по-настоящему не чувствовал, сколько времени прошло. Это земля, где перемены идут медленно. Здесь кажется, будто всё застыло.

Он долго смотрел в свою чашку, погружённый в мысли, и лишь потом словно вернулся к разговору.

– Так вот. Что касается полукровки – я им не являюсь.

– Тогда… вы вообще человек?

– Человек. Хотя в это и трудно поверить.

Он добавил, что человек он чистокровный.

– Само слово «чистокровный» довольно странное. Но если считать чистотой отсутствие среди предков дворфов и фей, тогда, пожалуй, меня можно назвать самым чистым человеком.

– Как это возможно? Это же…

– Невозможно? Тогда просто считайте, что я родился ещё до того, как люди начали смешиваться с другими расами. Я родился в столь далёкое время, что записи под именем «Ульрих» – лишь краткий миг моей жизни.

– …

От столь нелепого заявления у неё вырвался сухой смешок.

– Какое у вас выразительное лицо.

Она уже собиралась сказать: «Потому что это очевидная ложь», – но он опередил её.

– Вы думаете, я преувеличиваю, верно?

– Если бы вы просто сказали, что стареете медленно, я, возможно, ещё поверила бы.

– Почему?

– Потому что в этом мире существует здравый смысл.

– Здравый смысл… расплывчатое понятие.

Ульрих жестом предложил ей продолжать.

– Согласно священным текстам, люди получили огонь от приёмного сына Ганимеи и построили цивилизацию, но другие расы всё равно отвергали их, и вместе с ними они жить не могли. Лишь после создания Первой человеческой империи началось смешение кровей. Вы вообще понимаете, когда это было?

– Если я скажу, что не понимаю, разве это не сделает меня лжецом?

– Множество записей пропало в смуте, так что точная дата неизвестна. Но это было так давно, что даже среди фей успело смениться несколько поколений. Лорд Ульрих, то, что вы говорите, звучит нелепо.

Он кивнул.

– Именно так это и должно звучать.

Было общеизвестно, что люди стареют, а даже иные расы в конце концов умирают. Бесчисленное множество людей искало бессмертие, но никто так и не обрёл его.

Да, Ульрих уже продемонстрировал нечто поразительное.

То, что он сумел вписать имя в небеса без рукоположения, то, с каким особым отношением к нему относятся и Папа, и епископ, – всё это выходило за рамки понимания Роберты.

Но даже этого было недостаточно, чтобы она поверила всем его словам. Максимум – можно было признать, что здесь кроется нечто, ей неизвестное.

«Да это может быть вообще не он. Может, это подставное лицо.»

Она украдкой следила за каждым его движением.

– Но истина остаётся истиной.

Он осушил чашку до дна и заговорил снова.

– Я могу молчать, но не лгу. Это слишком утомительно. Подумайте сами: если бы я и правда прожил так долго, как много людей вроде вас, по-вашему, я уже встретил? Сколько раз повторял одни и те же слова?

– Не знаю. Это ещё ничего не доказывает.

– Верно. Но я и не собираюсь вас убеждать, Роберта. Возможно, это прозвучит неприятно, но вы не настолько важный для меня человек, чтобы ради вас стоило лгать. И не тот человек, которому я обязан раскрывать всё. Я просто ответил, потому что вы спросили.

У Роберты едва не вырвался ещё один сухой смешок, но она сдержалась. Некоторое время она открывала и закрывала рот, подыскивая слова.

– Тогда расскажите мне об той эпохе. Вы сказали, что жили в столь далёкие времена – и что это была Первая эпоха. Учёные тратят целые жизни, пытаясь восстановить ту историю. Значит, всё это должно быть у вас в голове, не так ли?

В её тоне прозвучала явная насмешка, но он покачал головой.

– Это было бы трудно.

– Почему?

– Потому что это слишком давно. Моя память не сохранилась целиком. Разве с вами не так же? Вы отчётливо помните своё детство? Даже вчерашние воспоминания развеиваются, как дым, если к ним не возвращаться. Как вы думаете, что происходит с воспоминаниями, которые старше этого в сотни и тысячи раз?

– Но хоть что-то вы ведь помните?

– Что-то – да. Проблема в том, что большинству из этих воспоминаний нельзя доверять. Некоторые кажутся яркими, но они обрывочны – смешаны со снами или воображением. Кто-то однажды сказал, что воспоминания становятся тем, чем мы их помним, именно из-за забвения. Я не могу отличить в них правду от лжи, и потому предпочитаю не говорить.

«Говорит он, конечно, ловко», – раздражённо щёлкнула языком про себя Роберта.

«Уходит от ответа, потому что всё это чушь.»

Даже если продолжать разговор, она не получит того, что хочет. Он делал заявления, в которые она не могла поверить, и ничем их не подтверждал. А вытянуть правду силой она всё равно не могла.

«А Алонсо знал? Знал, что я окажусь именно в такой ситуации?»

Она была уверена, что да.

Он и сам когда-то служил здесь настоятелем. С виду мягкий, на деле он обладал острым умом – именно поэтому и поднялся до епископа. Такой человек не мог не предвидеть подобного. Всё было подозрительно с самого начала – ещё с того момента, как он отправил её сюда, не сказав ничего.

– Слишком много думать – тоже не всегда хорошо.

Ульрих произнёс это, наклоняя чайник над своей пустой чашкой. Из него упало лишь несколько капель, после чего он поставил чайник на место и поднялся.

– В такие моменты лучше просто принять происходящее. Не ломайте голову слишком сильно. Иногда, если перестать метаться и просто понаблюдать, как всё складывается само, ответ откроется сам собой.

И это говорит человек, который только что перевернул весь её мир с ног на голову? Он что, издевается?

Роберта слегка нахмурилась и покачала головой.

– Полагаю, вы то же самое говорили и тому, кто был здесь до меня.

– Да.

– И Алонсо вы тоже так говорили?

Ульрих кивнул, и Роберта тяжело вздохнула.

– Я не понимаю, зачем Алонсо отправил меня сюда.

– Правда? А мне кажется, понимаю.

– В каком смысле?

– Вам когда-нибудь говорили, что вы похожи на Алонсо?

Их взгляды встретились.

Он смотрел на неё, улыбаясь – и в то же время будто видел в ней кого-то другого.

«Алонсо.»

Это подсказала ей интуиция.

– Я уже говорил: перемены здесь идут медленно, и порой кажется, что всё стоит на месте. Всё потому, что этот мир похож на искусственно поддерживаемый сад. Он сохраняет то состояние, в котором находился, когда я впервые пришёл в эту землю… чтобы я оставался к ней привязан.