Пустота, дорога и жажда Сиэля: «Кайл Бентон. Часть 2»

[Примечание автора: Эта глава (и следующая за ней) — не обязательна для чтения. Это предыстория персонажа, который появится в основном сюжете в пятом или шестом томе. Если хотите лучше понять контекст будущих событий — читайте. Если нет — пропускайте, сюжет от этого не рухнет.]

Глава 11: Пустота, дорога и жажда Сиэля: «Кайл Бентон. Часть 2»

Ночь перед расставанием. Поместье Кроуфордов.

Луна, огромная и бледная, зависла над старым поместьем, заливая его покосившиеся черепичные крыши и поросшие мхом каменные стены призрачным, холодным светом. В этом серебристом сиянии даже привычный сад с его яблонями и кустами сирени казался таинственным, словно декорация к старинной легенде о призраках и неразделённой любви.

В комнате Эйри Кроуфорд горела только одна свеча. Её жёлтое, неровное пламя отбрасывало на стены пляшущие тени, делая их похожими на крылья гигантских ночных бабочек. Девушка сидела на краю кровати, такой старой, что её резные дубовые ножки, казалось, помнили ещё её прабабушку. В руках она держала лист плотной, дорогой бумаги с неровными, обожжёнными по краям краями — сургучная печать, изображающая скрещённые мечи на фоне щита, была аккуратно сломана, но её красные осколки всё ещё лежали на прикроватном столике, как капли запёкшейся крови.

Она перечитывала письмо, наверное, в десятый или пятнадцатый раз с того момента, как получила его сегодня утром. Но слова, выведенные каллиграфическим, витиеватым почерком секретаря Академии, не менялись. Они были всё теми же — официальными, холодными, но от этого не менее желанными.

[Уважаемая Эйри Кроуфорд!

По результатам рассмотрения вашего прошения и рекомендаций, предоставленных магистром фехтования Корвином (с которым вы имели честь пересечься на турнире в Вердисе два года назад), а также за получиные вами достижения заработанные вами за время вашего путешествия, Академия Мастеров Меча «Эзестер» имеет честь пригласить вас на обучение по программе «Совершенствование боевого стиля и углублённое изучение техник семейного фехтования».

Ваше природное чутьё, скорость реакции и, что особенно важно, уникальная манера ведения боя, которую мы имели возможность оценить по отзывам очевидцев, позволяют нам надеяться, что вы станете одной из лучших учениц нашего набора.

Начало занятий — первого числа второго месяца осени (через три недели от даты отправления сего письма).

Просим подтвердить ваше согласие или отказ в кратчайшие сроки. Опоздание на более чем три дня без уважительной причины лишает вас права на зачисление.

Да пребудет с вами сталь и честь.

Секретарь Академии «Эзестер», магистр Альберт Грейвуд.»]

Эйри провела кончиками пальцев по шершавой поверхности бумаги, по выдавленным буквам, словно пытаясь прикоснуться к той новой жизни, которая открывалась перед ней. Академия Мастеров Меча. Это был не просто шанс. Это был билет в мир, где её фамилия будет значить нечто большее, чем просто «дочь убитого лорда-купца». Это была возможность отточить своё мастерство до совершенства, раскрыть потенциал, который она чувствовала в себе, но который никак не могла выразить, фехтуя с деревенскими стражниками или отбиваясь от уличных бандитов.

Семейное дело. Фехтование Кроуфордов. Танец, который её дед, а по слухам, и прадед, передавали из поколения в поколение. Это было не просто умение махать мечом — это была философия, искусство чтения противника, умение сливаться с клинком воедино(духовно), чувствовать малейшие изменения в воздухе, в намерении врага, в его дыхании. Этому нельзя было научиться в дороге, в драках с пьяными головорезами или в схватках с мана-зверями. Для этого нужен был Учитель с большой буквы. И школа. Настоящая, серьёзная школа, где ценят не титулы и богатство, а только одно — талант и волю к победе.

Дверь в её комнату бесшумно отворилась, и на пороге возникла леди Элеонора Кроуфорд. Она была в длинном, до пят, домашнем халате из тёмно-синего бархата, поверх которого был накинут толстый, вязаный платок из грубой овечьей шерсти — ночи в поместье, даже в конце лета, стояли прохладные, и старые камни щедро делились своей вековой сыростью. Её волосы, некогда такие же рыжие, как у дочери, а теперь тронутые изящной сединой, были распущены и спадали на плечи тяжёлыми, волнистыми прядями. Несмотря на возраст, она всё ещё была красива — той спокойной, величавой красотой женщины, которая многое повидала, многое пережила, но не сломалась.

— Не спишь, — сказала она, и это был не вопрос, а скорее констатация очевидного факта, произнесённая мягким, чуть хрипловатым голосом.

Эйри подняла голову. В её зелёных глазах, обычно таких насмешливых, живых, искрящихся озорством, сейчас горел ровный, холодный огонь. Огонь человека, который уже всё для себя решил и теперь лишь ждёт подходящего момента, чтобы привести своё решение в исполнение.

— Обдумываю, — ответила она, и её голос прозвучал глухо, но твёрдо. В этом тоне не было ни капли сомнения или колебания.

Элеонора, не дожидаясь приглашения, вошла в комнату и присела на край широкой кровати, рядом с дочерью. Старые пружины жалобно скрипнули под её весом, но ни одна из женщин не обратила на это внимания.

— Ты уже всё обдумала, — возразила мать, и в её голосе послышалась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Я вижу это по твоим глазам, по тому, как ты сжимаешь этот листок. Вопрос не в том, уедешь ли ты. Вопрос в том, когда.

Эйри медленно кивнула, не отрывая взгляда от письма. Она знала, что мать права. Она всегда была права. Леди Элеонора обладала удивительным даром — видеть людей насквозь, читать их мысли и чувства по самым незначительным деталям: по изгибу брови, по дрожи пальцев, по тому, как собеседник дышит.

— Завтра, — сказала Эйри после долгой паузы. — С первыми петухами. Я хочу уйти до рассвета, пока все ещё спят.

Она произнесла эти слова спокойно, буднично, словно речь шла не о том, чтобы навсегда покинуть дом и отправиться в опасное путешествие через полконтинента, а о том, чтобы просто сходить на рынок за хлебом. Но Элеонора знала свою дочь. За этим внешним спокойствием скрывался водоворот эмоций — страх перед неизвестностью, боль от предстоящего расставания, гордость от того, что она сама выбрала свой путь, и, конечно, любовь. Любовь, которую она собиралась оставить здесь, в этих стенах, вместе с человеком, который спал сейчас в другой части дома, даже не подозревая о том, что эта ночь — последняя.

— Академия «Эзестер», — задумчиво протянула Элеонора, словно пробуя название на вкус. — Хорошее место. Суровое. Я слышала о нём от твоего отца. Он говорил, что это одна из лучших школ на всём континенте. Но он же и предупреждал: там не делают поблажек ни женщинам, ни детям, ни знатному происхождению. Там важны только два качества: мастерство и воля. Твоя воля, Эйри, всегда была при тебе. Но достаточно ли твоего мастерства?

— Я должна стать сильнее, мама, — ответила Эйри, и в её голосе, наконец, прорезалась та сила, которая всегда была её отличительной чертой. Сила, которую она унаследовала от отца, от деда, от всех предков, кто держал в руках меч. — Не просто уметь фехтовать, как это делают все наёмники в портовых кабаках — грязно, грубо, без изящества. Я хочу постичь истинное искусство. Семейное искусство. То, которым владел дед и которым, как говорят, владел наш далёкий предок, основавший род Кроуфордов.

Она замолчала, собираясь с мыслями, подбирая слова, чтобы объяснить то, что чувствовала, что жило внутри неё, не давая покоя ни днём, ни ночью.

— Наше фехтование — это не просто рубка и уколы, — продолжила она, и её голос стал тише, но от этого не менее убедительным. — Это танец боя. Это умение читать противника за долю секунды до его выпада, чувствовать потоки маны, что циркулируют вокруг клинка, сливаться с ним воедино, становясь не просто бойцом, а частью самого боя. Мне не хватает учителя, который сможет вытащить этот потенциал наружу, отшлифовать мой стиль до совершенства, превратить его из сырой, необработанной руды в острый, смертоносный клинок.

Элеонора слушала, не перебивая. В её глазах, устремлённых на дочь, светилась не только материнская любовь, но и гордость. И ещё — лёгкая, едва уловимая грусть. Потому что она узнавала в этой страсти себя. Ту самую себя, какой она была двадцать лет назад, когда встретила отца Эйри. Тогда она тоже горела, тоже мечтала, тоже была готова на всё, чтобы доказать себе и миру, что она чего-то стоит.

— Я хочу, чтобы моё имя, имя Кроуфорд, звучало не только в купеческих кругах, где его произносят с почтением из-за толщины нашего кошелька, — продолжала Эйри, и её голос становился всё твёрже, словно она произносила клятву перед алтарём. — Я хочу, чтобы его произносили с уважением на турнирах, в гильдиях, в королевских дворцах. Чтобы, когда я входила в зал, другие мастера меча замолкали и присматривались к моей стойке, пытаясь понять, с кем имеют дело, и боялись сделать лишний выпад. Это не просто прихоть, мама. Это... это моё призвание. Моя судьба. То, ради чего я родилась на свет. Только так я смогу добиться то, чтобы покойный отец гордился мною.

— Твой отец... — начала было Элеонора, но Эйри мягко, но решительно перебила её.

— Отец хотел для меня другой судьбы, — сказала она, и в её голосе не было горечи или обиды, только спокойное, взрослое понимание. — Он хотел, чтобы я вышла замуж за сына какого-нибудь барона или графа, родила детей, управляла поместьем и ни в чём не нуждалась. Он видел меня тихой, послушной леди в кружевах и шёлках, а не воином в кожаном доспехе с мечом в руке. Но его больше нет, мама. Он ушёл. А это значит, что теперь я сама решаю, какой будет моя жизнь. И я выбрала путь меча.

Элеонора не стала спорить. Она знала, что спорить бесполезно. Эйри всегда была упрямой, своенравной, с характером, который гнул, но не ломался. В этом она пошла не в отца, а в деда, старого лорда Кроуфорда, который до последних дней выходил на тренировочный двор и рубился с молодыми, пока сердце не остановилось.

— Ты говоришь, что уезжаешь завтра, — сказала мать, и в её голосе, наконец, прорезалась та самая дрожь, которую она так тщательно скрывала. — А он? Кайл? Ты ему сказала? Ты собираешься ему сказать? — Элеонора была крайне рада тому, что ее́ дочь нашла дорогого ее́ сердцу человека.

Эйри вздохнула. Этот вопрос был самым острым, самым болезненным. Она отпустила край письма и провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость, напряжение, сомнения.

— Я скажу ему сегодня ночью, — ответила она, и в её голосе появилась новая, незнакомая нотка. Тёплая, нежная, тревожная — такая, какую Элеонора слышала в её голосе только один раз, когда Эйри, ещё совсем маленькой, прибежала к ней с птенцом, выпавшим из гнезда, и просила спасти его. — Я... я должна ему кое-что сказать. И кое-что отдать.

Элеонора прищурилась. Она была женщиной не только мудрой, но и наблюдательной. За те несколько дней, что Кайл и Эйри провели в поместье, она заметила многое. То, как они смотрели друг на друга — не просто как спутники, вынужденные терпеть общество друг друга в опасном путешествии, а как мужчина и женщина, которые видели друг в друге нечто большее. То, как они случайно касались друг друга руками, когда передавали тарелку или кружку, и тут же отводили взгляды, пряча смущение. То, как Кайл, сам того не замечая, всегда вставал так, чтобы прикрывать Эйри собой, даже когда в этом не было никакой необходимости — например, когда они просто сидели у камина и пили чай.

— Ты говоришь о нём так, будто он для тебя не просто попутчик, — осторожно заметила Элеонора, скорее не спрашивая, а утверждая.

Эйри покраснела. Впервые за весь разговор на её лице, обычно таком решительном и непроницаемом, появилось выражение смущения, смешанного с нежностью. Она опустила глаза, теребя край одеяла — старого, вышитого её бабушкой, с изображением охотничьих сцен.

— Он... он не просто попутчик, мама, — тихо сказала она. — Он спас мне жизнь. Не один раз. Мы прошли через такое... через лес, полный мана-зверей, через нападения демонов, через голод, холод, отчаяние. Он был рядом, когда было страшно, когда хотелось сдаться, когда я думала, что умру от голода или холода, лёжа под кустом в промокшей одежде. Он учил меня разводить костёр, когда не было спичек, охотиться с самодельным луком, доверять своим инстинктам, не паниковать в критической ситуации. Он... он стал частью меня, мама. Частью, которую я не могу вырвать, даже если очень захочу.

Она подняла глаза на мать, и в этом взгляде Элеонора увидела то, что когда-то видела в своём собственном отражении. Глубокое, всепоглощающее чувство, которое не нуждается в словах, потому что говорит само за себя — языком глаз, жестов, молчания, которое бывает красноречивее любых речей.

— Я люблю его, мама, — произнесла Эйри, — Я поняла это не сегодня и не вчера. Я поняла это ещё в лесу, когда мы спали, прижавшись друг к другу, чтобы не замёрзнуть, и я слышала биение его сердца — ровное, спокойное, такое надёжное. Я поняла это, когда он заслонил меня собой от того демона, зная, что может умереть, и даже не колебался ни секунды. Я поняла это окончательно, когда мы... когда мы стали близки.

Она замолчала, но Элеонора и так всё поняла.

— И поэтому я готова отдать ему себя, — продолжила Эйри, и её голос снова стал твёрдым. — Сегодня. Этой ночью. Потому что завтра я уеду. И я не знаю, когда вернусь. И вернусь ли вообще.

Элеонора замерла. На мгновение в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивает фитиль свечи, как где-то в саду ухает сова, как старые половицы под ковром тихо поскрипывают от сквозняка.

— Ты... — начала она, но запнулась, подбирая слова, чтобы не обидеть, не осудить, но и не дать ложной надежды. — Ты понимаешь, что говоришь, Эйри?

— Вполне, — ответила та без тени сомнения. — Я не наивная девочка, мама. Я видела смерти людей. Я видела, как легко рушатся жизни. Как человек, который ещё минуту назад смеялся, вдруг падает на землю с пробитым горлом, и его глаза застывают, глядя в никуда. Завтра я уезжаю в Академию. Я не знаю, что ждёт меня там. Может быть, слава. А может быть, позор и изгнание. Я не знаю, когда вернусь. Возможно, через год. Возможно, через десять лет. А возможно, никогда. А он... он уйдёт в своё странствие. Его путь — это дорога. Ему не нужен дом, ему нужна цель. Наши дороги расходятся. Возможно, навсегда. И я не хочу, чтобы у меня осталось чувство... незавершённости. Я не хочу всю жизнь жалеть о том, что не сделала. Я хочу, чтобы он знал. И чтобы у меня было это воспоминание. Настоящее. Не просто поцелуи украдкой да надежды на туманное «когда-нибудь». А воспоминание о том, как мы были едины. Как наши тела и души соединились, хотя бы на одну ночь.

Элеонора смотрела на дочь долгим, изучающим взглядом. В глазах матери читалась целая гамма чувств: тревога за ещё слишком юную дочь, которая, несмотря на весь свой боевой опыт, в вопросах любви оставалась наивной; печаль от того, что детство закончилось так быстро, что она не успела его как следует разглядеть; и что-то ещё. Что-то тёплое и одновременно грустное. Одобрение? Возможно. Или просто принятие неизбежного.

— Знаешь, — тихо сказала она, и на её губах появилась лёгкая, немного печальная улыбка, которая делала её похожей на те старые портреты, что висели в галерее, — я ведь тоже когда-то стояла перед выбором. Мой отец, твой дед, пророчил мне блестящую партию. Сын барона из соседнего баронства, богатый купец из столицы, даже какой-то захудалый граф, который искал молодую жену, чтобы родить наследника. А я выбрала твоего отца. Простого, как тогда казалось, наёмника с острым языком и вечно грязными сапогами, у которого за душой не было ни гроша, зато был его меч и честь.

Эйри удивлённо посмотрела на мать. Она никогда не слышала этой истории. Отец никогда не рассказывал о том, как познакомился с матерью, а мать предпочитала не вспоминать прошлое.

— Моя мать, твоя бабушка, тогда спросила меня: «Ты уверена? Он не даст тебе дворца. Он не даст тебе титула. Он может не вернуться из очередного похода, и ты останешься одна с детьми на руках и без гроша в кармане». А я ответила: «Уверена. Потому что с ним я чувствую себя живой. Потому что ради него я готова идти босиком по снегу и ночевать в стогу сена, лишь бы быть рядом».

Элеонора вздохнула, и её глаза затуманились, уходя в воспоминания — туда, где было молодость, любовь, надежда и вера в то, что счастье возможно, несмотря ни на что.

— Твоя бабушка тогда посмотрела на меня так же, как я сейчас смотрю на тебя, — продолжила она. — И тоже ничего не сказала. Не стала отговаривать, не стала читать нотации, не стала угрожать. Просто обняла и пожелала удачи. Потому что поняла: это не каприз, не блажь, не девичья глупость. Это моя судьба. То, что должно случиться, чтобы жизнь обрела смысл.

Она взяла лицо дочери в свои ладони — тёплые, пахнущие лёгким ароматом лаванды и старой древесиной.

— Если ты чувствуешь то же самое, если он — тот самый, твоя судьба, — Элеонора замолчала, подбирая слова, которые не ранили бы, но и не давали ложных надежд. — Тогда иди. Не оглядывайся. Я не буду тебя отговаривать. Ты уже взрослая, чтобы принимать такие решения. Просто... будь счастлива, дочка. Даже если это счастье будет длиться всего одну ночь. Даже если потом будет больно. Даже если ты будешь жалеть. Оно того стоит. Поверь мне. Оно того стоит.

На глаза Эйри навернулись слёзы. Она порывисто обняла мать, уткнувшись лицом в её плечо, чувствуя знакомый, родной запах — запах дома, безопасности, детства, которого больше не будет.

— Спасибо, мама, — прошептала она. — Спасибо, что понимаешь. Спасибо, что не осуждаешь. Спасибо, что не пытаешься меня остановить.

— Ступай, — мягко сказала Элеонора, отстраняясь и вытирая непрошеную слезу с ресниц дочери. — Время не ждёт. Скоро рассвет. А мне... мне нужно собрать твои вещи в дорогу. И, возможно, выпить бокал вина за здоровье своей взрослой дочери, которая покидает отчий дом, чтобы найти свой путь.

Она встала, поправила сползший с плеч халат, одёрнула платок и направилась к двери. У порога она обернулась. В её глазах, в полумраке комнаты, блеснула непрошеная слеза, но голос остался спокойным и ровным — голос леди Кроуфорд, которая знает себе цену и не позволяет эмоциям брать верх.

— И, Эйри... — сказала она. — Пусть этот твой Кайл будет достоин того дара, который ты собираешься ему преподнести. А если нет... — в её глазах на мгновение мелькнул стальной, холодный блеск, который Эйри видела только раз — когда мать узнала о смерти отца, — ...я найду способ это выяснить. Даже из могилы.

Эйри слабо улыбнулась, но ничего не ответила. Дверь за матерью закрылась, и в комнате снова стало тихо. Только свеча догорала, оплывая, отбрасывая на стены последние, уже почти неподвижные тени.

Эйри встала, подошла к старому, резному шкафу из чёрного дуба, который помнил ещё её прапрабабушку, и достала оттуда неброское, но изящное платье из тонкой, мягкой шерсти тёмно-зелёного цвета — цвета леса, в котором она провела столько дней. Не парадное, не вызывающее. То, в котором она чувствовала себя... другой. Не воином, не наёмницей. А просто девушкой. Женщиной. Той, кого можно любить, обнимать, целовать, не думая о мечах, магии и демонах.

Она скинула дорожный костюм, в котором ходила последние дни — грубые штаны, кожаную куртку, стоптанные сапоги — и надела платье. Ткань приятно скользнула по телу, облегая округлившиеся бёдра и тонкую талию, подчёркивая грудь, которая уже не была девичьей, а стала женской, зрелой. Она посмотрела на себя в маленькое, потускневшее от времени зеркальце на стене. Из отражения на неё смотрела незнакомка. Серьёзная, красивая, с горящими глазами, в которых застыла решимость. Взрослая. Готовая к тому, что должно произойти.

«Ты готова, — сказала она себе, глядя в свои зелёные глаза. — Ты всегда была готова. Ты просто ждала подходящего момента. И этот момент настал».

Поправив волосы, которые она, в отличие от обычного, не стала стягивать в тугую, неудобную косу, а оставила свободно спадать на плечи мягкими, волнистыми прядями, Эйри глубоко вздохнула, расправила плечи, одёрнула платье и, ступая босиком по холодному деревянному полу, бесшумно, как кошка, выскользнула из комнаты, направляясь в ту часть дома, где располагалась небольшая гостевая спальня, которую выделили Кайлу.

Путь был недолог. Коридор, лестница, ещё один коридор, застеленный выцветшими дорожками. Сердце колотилось где-то у горла, мешая дышать, но шаги были твёрдыми. Она не колебалась. Она знала, зачем идёт.

Толкнув тяжёлую дубовую дверь, которая, к её удивлению, оказалась не заперта, Эйри вошла внутрь.

＊＊＊

Дальнейшее было похоже на сон. На красивый, немного печальный, но очень желанный сон. Слова, которых было так мало, но которые значили так много. Прикосновения, робкие сначала, а потом всё более смелые, уверенные, жадные. Шёпот, прерываемый поцелуями, вздохами, стонами. Запах его кожи, его волос, его губ. Тепло его рук, скользящих по её спине, по плечам, по бёдрам, по груди. И тот момент, когда они наконец стали единым целым — не только телами, но и душами, — растянулся в бесконечность, в которой не было ничего, кроме них двоих, их дыхания, их сердец, бьющихся в унисон.

Она не пожалела. Ни на секунду. Даже когда острая боль пронзила её на мгновение, заставив вскрикнуть и вцепиться ногтями ему в спину, она не пожалела. Потому что это была её боль. Их боль. И она была прекрасна в своей искренности, чистоте и нежности.

Эйри лежала, прижавшись к его груди, чувствуя, как его рука гладит её по волосам, лениво, успокаивающе, и ей казалось, что этот момент может длиться вечность. Что не нужно никакой Академии, никакого мастерства меча, никакого имени. Только он. Только здесь. Только сейчас.

Но рассвет неумолимо приближался. И вместе с ним — час расставания.

Она поцеловала его в щёку, в уголок губ, в закрытые веки, когда он уже провалился в глубокий, тяжёлый сон, обессиленный и умиротворённый, его дыхание стало ровным и глубоким.

— Спи, — прошептала она, едва шевеля губами. — Спи, мой хороший. Всё будет хорошо.

А сама бесшумно поднялась с кровати, накинула платье, которое валялось на полу, и, не оглядываясь, вышла за дверь. На столике в коридоре её уже ждала небольшая дорожная сумка, собранная матерью, — аккуратно уложенная, перевязанная кожаными ремнями, — и аккуратно сложенный лист плотной бумаги, на котором она написала всего несколько строк, стараясь, чтобы почерк был ровным и твёрдым:

[Кайл.

Прости. Я должна уйти. Это не прощание. Это... пауза. У меня есть дело, которое я должна завершить. Одна. Без тебя.

Не ищи меня. Ты не найдёшь. А если найдёшь — не узнаешь. Я буду другой. Сильной. Опасной. Может быть, жестокой.

Жди. Если сможешь. Если захочешь. Если не забудешь.

Твоя Эйри.]

Она вложила письмо под дверь его комнаты, чтобы он нашёл его, когда проснётся, и, подхватив сумку, бесшумно, стараясь не скрипеть половицами, спустилась вниз, вышла на крыльцо и шагнула в холодную, предрассветную мглу.

Холодный, влажный воздух обжёг лицо, разгоняя остатки сна, щипал глаза. На востоке только начинало светлеть — узкая, бледно-розовая полоска на горизонте, — звёзды ещё не погасли, но уже поблёкли, потеряв свою яркость. Где-то вдалеке, за садом, за полями, за лесом, запел петух, возвещая о начале нового дня. Дня, который станет первым днём её новой жизни.

— Прощай, Кайл, — прошептала она, глядя на тёмное окно его комнаты, на котором не горел свет. — Береги себя. Будь счастлив. И прости меня, если сможешь.

Она глубоко вздохнула, поправила лямку сумки на плече и, ступая босиком по мокрой от росы траве, направилась к калитке, ведущей на большую дорогу. Навстречу своей судьбе. Навстречу «Стальному Клинку». Навстречу одиночеству, которое, как она надеялась, будет недолгим. Навстречу той, кем она должна была стать.

＊＊＊

Рассвет. Комната Кайла.

Кайл проснулся от странного, непривычного ощущения пустоты. Это было не просто чувство того, что рядом никого нет. Это было глубинное, почти физическое ощущение того, что из его жизни вынули что-то важное, что-то, без чего она теряет смысл, краски и тепло.

Сначала он не понял, в чём дело. Просто открыл глаза, уставился в потолок — старый, деревянный, с тёмными пятнами от протекавшей когда-то крыши, — и несколько секунд тупо моргал, пытаясь вспомнить, где находится и что произошло накануне.

А потом его рука, машинально потянувшаяся на то место, где ещё несколько часов назад лежала Эйри, ощутила только холодную, смятую простыню. Её тепло ушло. Её запах — цветочный, с нотками лесных трав, дыма и чего-то сладкого, — ещё витал в воздухе, но уже рассеивался, уступая место утренней сырости и запаху старой древесины.

Он резко сел на кровати, оглядываясь.

Комната была пуста. Только лёгкая вмятина на подушке, сбитая простыня, и капли крови на ней, напоминали о том, что она была здесь. Что это не сон.

— Эйри? — позвал он, надеясь, что она просто вышла на минутку, что она сейчас вернётся, улыбнётся своей насмешливой, чуть грустной улыбкой и скажет что-нибудь вроде: «Испугался, что я бросила тебя после того, что было?» Или, Что, стало одиноко без меня?».

Но ответом ему была тишина. Тяжёлая, давящая, и почти осязаемая. Даже птицы за окном, которые обычно заливались трелями на рассвете, сегодня молчали. Даже ветер не шуршал листвой. Словно сама природа замерла, оплакивая его потерю — или, возможно, замерла в недоумении от той подлости, которую совершила эта женщина.

Тогда он заметил листок бумаги, подсунутый под дверь. Белый прямоугольник на тёмном, поцарапанном дереве пола казался чужим, неуместным, почти зловещим. Как приговор. Как прощание, которое не хочется читать, но которое прочтёшь, потому что не можешь не прочитать. Как издевательство.

Сердце ухнуло куда-то вниз, в холодную, ледяную пустоту, которая мгновенно заполнила всё его нутро, вытеснив тепло, уют, покой, которые он чувствовал прошлой ночью. Он спрыгнул с кровати, подхватил листок и начал читать.

С каждым словом его лицо всё больше каменело. Брови сходились к переносице, превращаясь в одну сплошную, напряжённую линию. Губы сжимались, становясь тонкими, почти невидимыми. Глаза сужались, превращаясь в щёлочки, в которых застыла боль. Не та, острая, от раны или удара — такую боль можно заглушить, перетерпеть, забыть. А другая — глухая, ноющая, которая разъедает изнутри, как кислота, как яд, как червь, который точит душу, не оставляя надежды на исцеление. И к этой боли примешивалось нечто новое, чужое, горькое: оскорбление.

«Прости... должна уйти... не прощание... пауза... не ищи меня... жди...»

Он перечитал письмо три раза. Пять. Десять. Двадцать. Но смысл не менялся. Она ушла. Добровольно. Не попрощавшись. Не объяснив причин. Оставив только этот клочок бумаги и смутное, размытое обещание, которое могло оказаться пустым звуком, жестом вежливости, попыткой смягчить удар, который всё равно разбил ему сердце. Она даже не оставила ему шанса задать вопросы. Даже не позволила посмотреть ей в глаза.

— Какого... — прошептал он, сжимая листок в кулаке так, что бумага жалобно хрустнула, а костяшки пальцев побелели от напряжения.

Гнев, горячий, иррациональный, несправедливый, поднялся из глубины его души, как лава из жерла вулкана, затмевая разум, застилая глаза красной пеленой. Но этот гнев был направлен не на себя — впервые за долгое время он был направлен на неё.

«Какого чёрта?! Мы же... у нас же... Вчера ночью... Она сказала, что любит. Она отдалась мне. Впервые. Она подарила мне то, что никому не дарила раньше. Она была такой нежной, такой страстной, такой... моей. И что теперь? Утро — и она исчезает, как призрак, как сон, как иллюзия? Это была плата? Прощание на одну ночь? Способ сделать мне больнее? Она использовала меня? Она же сама просила не оставлять ее́.»

Он вспомнил её глаза, блестящие в полумраке комнаты, влажные от слёз и страсти. Её шёпот, полный нежности и отчаяния, когда она шептала его имя. Её руки, обвившие его шею, прижимающие его к себе, не дающие уйти, даже когда всё уже кончилось. Её губы, шепчущие «люблю», «не уходи», «будь со мной». Теперь этот шёпот казался ему не обещанием вечности, а коварным, расчётливым прощанием. Она знала. Она знала ещё тогда, когда впустила его в себя. Знала, что на рассвете исчезнет. Знала — и молчала. Позволила ему поверить. Позволила ему полюбить ещё сильнее. И сбежала.

Гнев сменился ледяным, всепоглощающим отчаянием. Потому что он знал её. Знал, что она не способна на подлость, на обман, на предательство. Или ему только так казалось? Если она ушла, значит, у неё была причина. Но какая причина может оправдать то, что она сделала? Какая причина может быть важнее, чем посмотреть в глаза человеку, которому ты только что отдала всё, и сказать правду? Какая причина может быть важнее простого человеческого «прощай»?

Он не видел в "у меня есть незаконченное дело" причину достойной чтобы его оставить.

— У неё есть дело, — прошептал он, глядя на смятый, измятый листок в своей руке, на котором уже почти нельзя было разобрать буквы. — Какое дело может быть важнее, чем... чем мы? Чем то, что было между нами? Чем то, что могло бы быть? И почему она не сказала мне об этом деле до того, как мы оказались в одной постели?

Ответа не было.

Он оделся механически, не замечая, что пуговицы на рубашке застёгивает неправильно, одна на другую, что сапоги натянул не на ту ногу, что ремень затянул слишком туго, до боли в животе. Всё его тело действовало на автопилоте, пока сознание было где-то далеко, запертое в ледяной клетке боли, недоумения и оскорбления.

Он вышел в коридор, спустился на первый этаж. В доме уже чувствовалось движение — где-то на кухне гремели кастрюли, пахло свежеиспечённым хлебом и жареным беконом, слышались приглушённые голоса слуг. Обычное утро. Но для Кайла этот день стал чёрным.

В гостиной его ждала леди Элеонора. Она сидела в своём любимом кресле — старом, продавленном, обитом выцветшим бархатом, — с чашкой травяного чая в руках и смотрела в окно, за которым разгорался новый день. За окном уже встало солнце, заливая сад золотистым, тёплым светом, и на листьях яблонь блестела роса, как тысячи маленьких бриллиантов.

Услышав его шаги, она повернула голову. В её взгляде, устремлённом на него, не было ни удивления, ни сочувствия, ни жалости. Только спокойная, ровная печаль. Такая же, как в её глазах была, когда она хоронила мужа.

— Она ушла, — сказал Кайл. Но в его голосе прозвучало и кое-что: горечь преданного человека.

— Да, — кивнула Элеонора, делая маленький глоток чая. — На рассвете. Сказала передать тебе это. — Она протянула ему конверт. Точно такой же, как тот, что он нашёл у своей двери, — из плотной, дорогой бумаги, с сургучной печатью Академии.

— Я уже нашёл одно письмо, — хрипло сказал Кайл, показывая смятый, измятый листок в своей руке. — Под дверью.

— То было от неё, — пояснила леди Кроуфорд, ставя чашку на блюдце и отодвигая её на край стола. — Личное. Прощальное. А это — для тебя. От Академии Мастеров Меча «Эзестер». Приглашение. Она уехала учиться. Становиться сильнее. Совершенствовать своё мастерство. Это семейное дело, Кайл.

На это он льшь смял второй конверт, смотря в пространство....

— Что мне теперь делать? — спросил он, и этот вопрос был обращён не столько к леди Кроуфорд, сколько к самому себе, к холодному утреннему небу за окном, к миру, который вдруг стал пустым, равнодушным, чужим.

— Жить, — просто ответила она, и в этом коротком слове было всё — и мудрость, и опыт, и принятие неизбежного. — Жить и ждать. Или не ждать. Выбирать тебе. Она свой выбор уже сделала. Теперь твоя очередь.

Он кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Развернулся и, не прощаясь, не глядя на леди Элеонору, не оборачиваясь, вышел из дома, хлопнув дверью так, что старые петли жалобно заскрипели, а со стены упала картина с изображением охотничьей сцены.

＊＊＊

Он не пошёл за ней.

Она сделала свой выбор. Её выбор — быть трусихой и предательницей.

Он просто брёл по улицам городка, не замечая ничего вокруг. Мимо него проходили люди, спешащие по своим делам — торговцы, ремесленники, крестьяне, дети. Торговцы выкрикивали свои товары — «Свежая рыба! Горячие пирожки! Кожаные сапоги!». Дети играли в догонялки, визжали, смеялись, падали, поднимались и бежали дальше. Где-то вдалеке, в порту, гудели корабли, готовясь к отплытию.

Но для Кайла всё это было далёким, нереальным, как декорации в театре, которые он видел сквозь мутное, грязное стекло. Звуки доносились приглушённо, краски потускнели, лица стали размытыми, безликими. Он был здесь, но в то же время не здесь. Он шёл по земле, но словно парил в пустоте.

Его мир рухнул.

Он зашёл в первую попавшуюся таверну, хотя было ещё слишком рано для выпивки — солнце только поднялось над крышами, и на улицах было ещё пустынно. Таверна называлась «Усталый путник» — вывеска с изображением человека, сидящего на обочине дороги и опирающегося на посох, скрипела на ветру. Внутри было пусто, пахло вчерашним элем, кислой капустой и немытыми полами. За стойкой стоял хозяин, лысый, коренастый мужик с мясистым, красным лицом и маленькими, заплывшими жиром глазками. Он посмотрел на Кайла с подозрением — ранний посетитель всегда вызывает подозрения, — но стакан с самой крепкой настойкой, какая только была в заведении, поставил.

Кайл выпил залпом, даже не поморщившись от горечи. Обжигающая, мутная жидкость скользнула вниз по пищеводу, но не принесла ни облегчения, ни забвения. Горечь осталась. Только теперь она смешалась с алкоголем, став ещё более острой, едкой, и невыносимой.

Он заказал второй. Потом третий. Потом пятый. Настойка действовала медленно, словно нехотя, но постепенно сознание начало мутиться, краски мира потускнели ещё больше, острые углы сгладились, а острая, режущая боль в груди, которая не давала дышать, превратилась в тупую, ноющую, с которой можно было существовать. Некоторое время.

Таверна постепенно наполнялась народом. Кто-то играл в кости за дальним столом, громко ругаясь и хлопая ладонями по деревянной столешнице. Кто-то спорил о ценах на зерно, размахивая руками и потрясая мятыми бумажками. Кто-то просто сидел в углу и молча пил, как и он, уставившись в одну точку невидящим взглядом.

Кайл не обращал ни на кого внимания. Он сидел у стойки, положив голову на сложенные руки, и прокручивал в голове одни и те же воспоминания, как заезженную пластинку.

Её смех, звонкий, как колокольчик, когда он впервые удачно поймал рыбу острогой, и она захлопала в ладоши, как маленькая девочка. Её решительное, сосредоточенное лицо, когда она вступила в бой с бандитами, и её меч сверкал в лучах заходящего солнца. Её поцелуй. Тот самый, первый. Робкий, неуверенный, сладкий, как мёд, и одновременно горький, как полынь, потому что они оба знали, что это начало конца.

И их ночь. Последняя. Единственная. Та, после которой она исчезла. Он вспоминал каждое прикосновение, каждый вздох, каждое слово, каждую слезу на её ресницах. И с каждым воспоминанием горечь становилась всё сильнее.

— Ещё, — бросил он хозяину, не глядя на него, кидая на стойку горсть медяков, даже не считая.

— Парень, ты бы поел, — посоветовал тот, наливая новую порцию, но в его голосе не было сочувствия — скорее, раздражение. — На пустой желудок быстрее сопьёшься. А мне не нужны трупы за стойкой. Стража задаёт лишние вопросы.

— Плевать, — ответил Кайл и снова залпом осушил стакан, даже не почувствовав вкуса.

Он не знал, сколько просидел так. Час? Два? Полдня? Когда он наконец вышел на улицу, пошатываясь и цепляясь за дверной косяк, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые, кровавые тона. Облака на горизонте казались языками пламени, пожирающими небесный свод. Голова гудела, как колокол, перед глазами всё плыло, а ноги заплетались, не слушаясь.

Он нашёл какой-то тёмный, узкий переулок между двумя домами, где пахло мочой, гнилыми отбросами и сыростью, привалился спиной к холодной, шершавой каменной стене, и медленно сполз на землю, в грязь, в лужи, в мусор.

Смеркалось. Где-то вдалеке, в порту, лаяли собаки, перекликались пьяные матросы, смеялись женщины, предлагающие свои услуги. А он сидел в грязи, сжимая в руке пустую флягу, которую купил на последние деньги у какого-то торговца, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Горячие, солёные, противные, мужские слёзы, которых он не проронил даже тогда, когда умирал на холодной брусчатке, глядя в чужое, равнодушное небо.

— Почему? — прошептал он в темноту, обращаясь то ли к Эйри, которая была где-то далеко, то ли к богам, которых он не знал и в которых не верил, то ли к самому себе, который не мог найти ответа. — Почему ты ушла? Почему не сказала? Почему не дала мне шанса? Почему оставила одного? Почему ты позволила мне поверить в любовь, а наутро просто исчезла, как будто я ничего для тебя не значу? Почему ты использовала меня?

Ответа не было. Только ветер, холодный, пронизывающий, шелестел в листве единственного дерева, росшего в конце переулка, да где-то далеко, на окраине города, запел ночной соловей. Его песня была красивой, но печальной. Она была о любви, которая ушла, о счастье, которое не сбылось, о надежде, которая умерла. И о предательстве, которое осталось.

＊＊＊

Прошёл месяц. Потом второй. Потом год. Потом два.

Кайл не вернулся в поместье. Не написал письма, не нанял гонца, не попытался выяснить, где находится Академия «Эзестер». Он просто ушёл. В никуда. В пустоту. В бесконечную, пыльную, выжженную солнцем дорогу, которая тянулась перед ним, как бесконечная, серая змея, не имеющая ни головы, ни хвоста, ни начала, ни конца.

Он брёл от города к городу, от деревни к деревне, от трактира к трактиру. Иногда нанимаясь на временную работу — грузчиком в порту, где надо было таскать ящики с рыбой, охранником в караване, где надо было спать вполглаха и быть готовым в любой момент выхватить меч; помощником кузнеца, где надо было целыми днями раздувать мехи и подавать инструмент, пока руки не начинали гореть огнём. Но нигде не задерживался надолго. Словно внутри него сломалась какая-то пружина, какая-то шестерёнка, которая раньше заставляла его двигаться вперёд, к цели, к мечте, к будущему. Теперь цели не было. Была только пустота. И боль. И бесконечная, серая, пыльная дорога.

Деньги, которые он заработал за время скитаний с Эйри, давно кончились. Пришлось экономить на всём. Ночевал он чаще всего под открытым небом — в полях, в лесах, в оврагах, — или в дешёвых ночлежках, где пахло потом, мочой, дешёвым табаком. Ел один раз в день, в лучшем случае два — жидкую кашу, чёрствый хлеб, иногда, если везло, миску похлёбки с кусочком мяса. Одежда износилась, превратившись в лохмотья, которые он кое-как зашивал сам, кривыми, неумелыми стежками, и которые всё равно разлезались по швам.

Он отощал — рёбра выпирали под кожей, скулы заострились, глаза ввалились, оброс щетиной, которая уже не была щетиной, а превратилась в неопрятную, спутанную бороду. Его некогда живые, жёлтые глаза потускнели и смотрели на мир с равнодушием смертельно уставшего, разочаровавшегося во всём человека. Он почти не разговаривал с людьми, отвечая односложно — «да», «нет», «не знаю», — а чаще просто молча кивая или качая головой.

В нём что-то умерло. Или, по крайней мере, крепко уснуло, спрятавшись в самую глубину его существа, в те тёмные, недоступные уголки души, куда не проникал даже свет воспоминаний.

Именно в этом состоянии, через несколько месяцев после ухода Эйри, когда он уже перестал считать дни и недели, когда прошлое и будущее слились в одну сплошную, серую, безликую полосу, он обнаружил свою первую, самую страшную, самую унизительную проблему.

Это случилось в одном из портовых городов на южном побережье континента. Город назывался, кажется, Ройхен — грязный, вонючий, кишащий крысами, ворами, проститутками и подозрительными личностями всех мастей. Кайл нанялся на корабль, идущий вверх по течению широкой, мутной реки, чтобы заработать на еду и, возможно, на новую одежду. Работа была тяжёлой, изнурительной — таскать ящики с товаром из трюма на палубу и обратно, с утра до вечера, под палящим солнцем, — но платили неплохо, и хозяин кормил горячей похлёбкой два раза в день.

В один из вечеров, когда они пришвартовались в небольшом, захолустном городке, чтобы пополнить запасы пресной воды и закупить провизию, Кайл, напившись в местной таверне дешёвого, мутного пойла, которое называлось «вином», зачем-то зашёл в бордель.

Не потому, что хотел женщину. Его тело, измученное дорогой, голодом и постоянным недосыпом, не испытывало никакого желания. А потому, что хотел забыться. Заглушить тупую, ноющую боль, которая грызла его изнутри, не давая спать по ночам, хотя бы на час. На минуту. На мгновение. Он слышал, что объятия продажных дев могут помочь на время забыть о горе, одиночестве, и отчаянии. Что они дарят иллюзию близости, тепла, заботы, которых ему так не хватало. Что они могут хотя бы на час сделать так, чтобы он не думал о ней.

Он выбрал самую невзрачную, самую молодую, самую дешёвую, которая сидела в углу, поджав ноги, и, казалось, была здесь такой же чужой, и такой же потерянной, и несчастной, как и он сам. Ей было лет шестнадцать, не больше. Она смотрела на него большими, испуганными, серыми глазами, в которых застыла безысходность, но не сопротивлялась, когда он взял её за руку — тонкую, холодную, и дрожащую — и повёл вверх по лестнице, в маленькую, тесную, душную комнатушку, где пахло дешёвыми духами, потом и ещё чем-то кислым, и тошнотворным.

Он заплатил. Разделся. Лёг на продавленную, грязную кровать.

И... ничего.

Тело не откликалось. Оно было здесь, рядом с этой напуганной, дрожащей девушкой, но казалось чужим, неживым, как у мертвеца. Кайл пытался представить Эйри, её руки, её губы, её шёпот, её глаза, блестящие в полумраке. Но вместо тёплых, живых, таких родных воспоминаний в голову лезли только холодные, обрывочные, безрадостные картинки последних месяцев: грязные дороги, пыльные тракты, пьяные драки в портовых кабаках, пустые, безразличные глаза случайных попутчиков, бесконечные, унылые пейзажи. И лицо Эйри, но не то, нежное и любящее, а другое — решительное, отстранённое, холодное, уходящее в серый предрассветный туман. Не оглядываясь. Не прощаясь.

— У тебя проблемы? — тихо, почти шёпотом спросила девушка, когда прошло уже минут десять, а он так и лежал, глядя в потолок, на котором трещины складывались в причудливые, зловещие узоры, не в силах ничего сделать, не в силах даже пошевелиться.

— Похоже на то, — хрипло, с горечью ответил Кайл, чувствуя, как внутри поднимается волна отвращения — к себе, к этой девушке, к этому грязному, вонючему городу, ко всей своей никчёмной, бессмысленной жизни. И к Эйри. В первую очередь — к Эйри. Он встал, натянул штаны, застегнул ремень. — Деньги оставь себе. За... беспокойство... И за то, что пришлось на это смотреть.

Он вышел на улицу, и холодный, влажный ветер с реки ударил в лицо, отрезвляя лучше любой пощёчины, разгоняя остатки хмеля. Он отошёл к парапету набережной, посмотрел на тёмную, маслянистую, непроглядную воду, в которой отражались огни города — жёлтые, дрожащие пятна, — и вдруг осознал всю глубину своего падения. Всю безнадёжность своего положения. Всю беспросветность своего будущего.

У него не стоял.

Болезнь, которую он сначала не заметил, которую списал на усталость, на алкоголь, на отвращение к продажным женщинам, на депрессию, оказалась реальной. И страшной. Она была не физической — он чувствовал, что его тело здорово, даже очень здорово для того, кто столько времени провёл в дорогах, драках и лишениях. Она была ментальной. Душевной. Она сидела в его голове, в его сердце, в его душе, разъедая их изнутри, как ржавчина разъедает железо. Это она сделала с ним. Эйри. Своим молчаливым, подлым уходом. Своим предательством.

Он попытался вспомнить, когда это началось. Неужели сразу после того, как Эйри ушла, оставив только письмо и смутное обещание? Или постепенно, по мере того как горечь, одиночество и отчаяние разъедали его душу, убивая всё живое, в том числе и мужское желание, которое раньше было таким сильным, и жгучим, таким неудержимым? Или в тот самый момент, когда он прочитал её письмо и понял, что она даже не попрощалась?

Кайл сжал кулаки, до хруста в суставах, до боли в пальцах, до крови на ладонях от впившихся ногтей.

— Нет, — прошептал он, глядя на своё отражение в тёмной, маслянистой воде — бледное, измождённое, с горящими, безумными глазами. — Так не пойдёт. Я не сдамся. Я не позволю этому сломать меня. Я не позволю ей победить. Я не позволю ей сделать из меня евнуха.

Он не собирался становиться евнухом. Не собирался хоронить себя заживо. Не собирался влачить жалкое, никчёмное существование до конца своих дней, никому не нужный, никого не любящий, ничего не желающий. Он хотел жить. По-настоящему жить, а не существовать. Хотел когда-нибудь снова увидеть Эйри — не в воспоминаниях, не во сне, а наяву. И посмотреть ей в глаза. И спросить: «Зачем ты сделала это со мной?» Хотел, чтобы у него были дети. Продолжение рода. Что-то, ради чего стоило просыпаться по утрам, что-то, ради чего стоило бороться, что-то, ради чего стоило жить дальше, несмотря ни на что.

А значит, нужно было искать лекарство. Нужно было искать того, кто сможет ему помочь. Кто сможет вернуть ему то, что он потерял. Кто сможет исцелить его душу, а не только тело.

— Снача излечусь, найду себе девушку, и проведу обычную семейную жизнь в какой-то деревушке? — с трепетом в голосе произнес он.

＊＊＊

Слухи в этом мире распространялись быстрее, чем лесной пожар в засушливое лето. Особенно в среде тех, кто постоянно находится в движении — среди наёмников, торговцев, бродяг, искателей приключений, контрабандистов и прочего отребья, которое населяло портовые кабаки и придорожные таверны.

Кайл, привыкший за годы скитаний держать ухо востро и запоминать любую, даже самую незначительную, на первый взгляд, информацию, вскоре услышал о странном лекаре, который поселился в небольшой, затерянной среди холмов и лесов деревушке недалеко от крупного, шумного торгового города Вердис. Говорили, что этот лекарь, бывший храмовый целитель, изгнанный из одного из городов за какие-то тёмные, сомнительные дела, о которых никто не говорил вслух, но которые все знали, умел лечить то, что не поддавалось обычной, традиционной медицине. Проклятия, сглазы, порчи, болезни, насланные демонами, — и даже более интимные, постыдные, сокровенные недуги, о которых мужчины не говорят даже с самыми близкими друзьями, боясь насмешек и осуждения.

Дорога до Вердиса заняла почти три недели. Кайл шёл пешком, экономя каждую монету, иногда подрабатывая на фермах — помогая собирать урожай, чинить заборы, колоть дрова — или в караван-сараях — таская мешки, чистя конюшни, выполняя любую грязную, чёрную работу, за которую платили хотя бы несколько монет в день. Он почти не пил — алкоголь только усиливал депрессию, — почти не ел, довольствуясь горсткой овсяных хлопьев или куском чёрствого хлеба в день, но какая-то новая, отчаянная, почти безумная надежда снова зажгла в его груди слабый, едва теплящийся огонёк. Огонёк, который он боялся задуть даже неосторожным дыханием.

Деревня, где жил лекарь, называлась Тальхофф. Она располагалась в живописной, зелёной долине, окружённой невысокими, поросшими густым, тёмным лесом горами, которые на картах назывались Спящими. Воздух здесь был чистым, прозрачным, почти стерильным, пахло полевыми травами, горным родником, сосновой смолой и ещё чем-то неуловимо сладким, цветочным. Кайл, привыкший за годы скитаний к вони больших городов — к смраду портов, к зловонию помойных ям, к запаху пота, немытых тел и дешёвого табака, — даже растерялся от этой непривычной, почти болезненной свежести.

Сам лекарь, старик по имени Матиас, жил на отшибе, в небольшой, покосившейся, но ухоженной хижине, сложенной из грубого, неотёсанного камня, с соломенной крышей, поросшей мхом. Хижина была окружена аккуратными, ровными грядками с какими-то странными, серебристыми, светящимися в сумерках растениями, которых Кайл никогда раньше не видел. Воздух вокруг грядок был плотным, тяжёлым, пахло горькими травами и ещё чем-то металлическим, как после грозы.

Матиас был высок, худ, как скелет, с длинной, седой, почти белой бородой, которая доставала ему до пояса, и глубоко посаженными, пронзительно-синими глазами, которые, казалось, видели человека насквозь — все его тайны, все его страхи, все его сокровенные мысли. Он был одет в простую, домотканую хламиду серого цвета, подпоясанную верёвкой, и бос, несмотря на прохладную, сырую погоду.

Кайл не стал ходить вокруг да около. Он не умел красиво говорить, не умел просить, не умел унижаться. Он вошёл в калитку, подошёл к крыльцу, где старик сидел в плетёном, старом, продавленном кресле и курил длинную, изогнутую трубку из тёмного, морёного дерева, пуская клубы ароматного, сладковатого дыма, и выпалил, глядя прямо в эти пронзительные, синие глаза:

— Мне нужна ваша помощь. У меня... проблема. Серьёзная проблема. С которой я не могу справиться сам.

Матиас посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, не торопясь отвечать. Выпустил колечко дыма, которое, поднявшись вверх, растворилось в утреннем, прозрачном воздухе, и спокойно, ровным, безжизненным голосом сказал:

— Иди в дом. Раздевайся. Я посмотрю. Но предупреждаю сразу — я не волшебник. Я не могу творить чудеса. Я могу только то, что позволяют мои знания и мои травы. Если твоя проблема слишком глубока — я не смогу помочь.

Осмотр был долгим, унизительным и неприятным. Старик вертел его так и эдак, щупал, просил дышать, кашлять, напрягаться, поворачиваться, поднимать руки, приседать. Кайл терпел, готовый на всё, лишь бы вернуть себе то, что потерял, лишь бы снова стать мужчиной.

— Ничего не здорового, — наконец заключил Матиас, вытирая руки ветошью, которая висела у него на поясе. — Физически ты здоров. Даже очень здоров для того, кто столько времени провёл в дорогах, драках и лишениях. Твоё тело в отличной форме, парень. Я бы сказал — в идеальной. Твоя проблема не в теле. Она в голове, или же вернее в душе.

— В голове? — не понял Кайл, нахмурившись. — В душе? Какая связь между моей душой и... этим?

— Самая прямая, — ответил старик, садясь напротив на грубую, деревянную скамью. — Твоя душа ранена, парень. Я вижу это по твоей ауре. Она серая, тусклая, рваная, как старая, изношенная тряпка, которую уже не заштопать. Кто-то вырвал из неё большой, жирный кусок. Или ты сам его вырвал. Не знаю. Не моё дело. Без этого куска ты не можешь испытывать полноценные, здоровые желания. Ты можешь хотеть абстрактно — еды, денег, тепла, безопасности, — но не можешь хотеть по-настоящему. По-мужски. Потому что центр твоей страсти — твоё сердце — опустел. Оно умерло. Или заснуло. Или спряталось.

Кайл не стал вдаваться в подробности. Не стал рассказывать про Эйри, про утро, когда он проснулся один, про годы одиночества, отчаяния и бесцельных скитаний. Не стал рассказывать про ту ночь, про их единственную ночь, которая стала для него и величайшим счастьем, и величайшей трагедией. Он просто спросил, глядя прямо в глаза старику, не отводя взгляда:

— Вы можете это вылечить? Можете вернуть мне то, что я потерял? Можете исцелить мою душу?

— Могу попробовать, — пожал плечами Матиас, и в его голосе не было уверенности, только сомнение. — У меня есть сильнодействующие отвары. Афродизиаки. Но я тебя предупреждаю, парень: это не решит проблему. Это лишь заглушит симптомы, на время. Как повязка на гниющую рану — боль уйдёт, но гниль останется. Как только действие отвара закончится, всё вернётся на круги своя. Возможно, даже в ещё худшем виде. Нужно лечить душу, парень. А это... это не ко мне. Я умею лечить лишь тело.

Он приготовил зелье. Мутное, зеленоватое, с резким запахом, от которого у Кайла заслезились глаза и перехватило горло. В маленькой, глиняной кружке оно бурлило, пузырилось. Кайл выпил его залпом.

Они подождали минуту, две, десять, час...

— Не получилось, — глухо, срывающимся голосом сказал он, отворачиваясь к стене, не в силах смотреть на старика.

Матиас, только покачал головой.

— Я же говорил, — сказал он, и в его голосе не было злорадства. — Не в теле дело. В голове. Афродизиак может разбудить тело, но он не может разбудить душу. А без души, парень, ты никогда не станешь прежним. Та, кто сделала это с тобой, должна вернуться. Или ты должен забыть её. Или же найти себе новую любовь. Четвёртого не дано.

— Что же мне делать? — спросил Кайл, не глядя на старика, уставившись в одну точку на стене — на трещину, которая змеилась от пола до потолка, как извилистая, тёмная река.

— Идти дальше, — ответил тот, пожимая плечами, словно это было самое очевидное решение в мире. — Искать того, кто умеет лечить души. Я слышал, далеко на востоке, у подножия Спящих Гор, в небольшом скиту, вырубленном прямо в скале, живёт один мудрец. Духовный практик. Говорят, он умеет заглядывать вглубь себя. Попробуй обратиться к нему. Может быть, у тебя получится то, что не получилось у меня. А мне... плати за зелье и проваливай. Мне нужно готовиться к следующему пациенту.

Они расстались без сожалений, без объятий, без напутствий. Кайл оставил на столе несколько серебряных монет — всё, что у него было, всё, что он заработал за последние месяцы тяжёлой, изнурительной работы, — и, не прощаясь, не оборачиваясь, вышел из хижины, направляясь на восток, к Спящим Горам, за которыми, если верить слухам, жил тот, кто мог вернуть ему не только здоровье, но и, возможно, самого себя. Или, по крайней мере, надежду.

＊＊＊

Спящие Горы оказались не такими уж и высокими, какими они выглядели на картах, которые Кайл иногда видел в трактирах и караван-сараях. Но путь к ним был долог, утомителен и полон опасностей. Он шёл через бескрайние, выжженные солнцем степи, покрытые жухлой, колючей травой, которая царапала ноги даже сквозь толстую кожу сапог; пересекал мелководные, но быстрые, холодные реки с каменистым дном, где легко можно было поскользнуться и сломать ногу; ночевал в заброшенных, полуразрушенных овчарнях, где пахло овечьим помётом, сыростью и древней, въевшейся в камни смертью. Его чёрный, слегка оборванный плащ с капюшоном обдували ветры.

Мудрец, о котором говорил Матиас, жил не в деревне и не в городе, куда можно было бы добраться на повозке или верхом на лошади. Он жил в небольшом, уединённом скиту, вырубленном прямо в скале, на полпути к вершине одной из самых высоких гор в этом массиве. Добраться туда можно было только по узкой, каменистой, опасной тропе, которая петляла между обрывами, осыпями и пропастями, навевая мысли о бренности бытия, о скоротечности жизни и о том, что каждый неверный шаг может стать последним.

Кайл карабкался вверх несколько часов, цепляясь за выступы, за корни деревьев, за кусты, за любую неровность, которая могла бы послужить опорой. Он ругался сквозь зубы, когда нога соскальзывала с мокрого от росы камня, и сердце уходило в пятки, когда внизу, под ним, разверзалась пропасть, уходящая в туманную, непроглядную глубину.

На вершине, на небольшой, ровной площадке, откуда открывался захватывающий, головокружительный вид на долину, утопающую в зелени, его встретил сам «мудрец».

Им оказался молодой, на первый взгляд, мужчина лет тридцати, с длинными, чёрными, как смоль, как вороново крыло, волосами, завязанными в низкий, тугой хвост на затылке, и удивительно спокойными, серыми, почти прозрачными глазами. Он был одет в простую, домотканую хламиду из некрашеной, грубой шерсти, подпоясанную верёвкой, бос, с мозолистыми, жёсткими, как подошва сапога, ступнями. От него веяло покоем и умиротворением — вперемешку с лёгким запахом кислого вина и жареной репы.

— Я ждал тебя, — сказал он, даже не спросив, кто Кайл, откуда он и зачем пришёл.

— И что, всех, кто к тебе приходит, ты встречаешь этой фразой? — буркнул Кайл, тяжело дыша после изнурительного, опасного подъёма.

Мудрец громко, по-мальчишески хохотнул, сложил пальцы забавной щепотью, приставил к своему глазу и посмотрел на Кайла как на диковинную зверушку.

— А ты удивил! — сказал он с уважением. — А ведь правда. Лет пятнадцать уже живу здесь — и всем говорю: «Я ждал тебя». И ни один не спросил, что это я всех подряд жду. Ты первый. Молодец, иди сюда.

Кайл опешил, но мудрец уже хлопал его по плечу, тащил внутрь скита и усаживал на овечью шкуру. Внутри оказалось тепло, тесно и очень недуховно: в углу стоял закопчённый котелок с остатками похлёбки, на камнях сушились носки, а из расщелины торчала бутыль с мутной самогонной настойкой.

— Ты к Матиасу, значит, ходил? — спросил мудрец, разливая варево по глиняным кружкам. — Добрый мужик, но нытик. Приходил ко мне года три назад, жаловался, что жена не ценит. Ушёл — понял, что сам себя не ценил. А ты что? Тоже на женщин обижен? Или на весь белый свет?

Кайл рассказал. Не сразу, не красиво, путаясь и матерясь, но рассказал — про предательство, про холод внизу живота, про годы скитаний, когда ничего не хотелось, даже дышать по утрам. Мудрец слушал, кивал, подливал настойку и иногда издавал сочувственное «эх». Занял весь его рассказ три дня.

— Так, — сказал мудрец, когда Кайл закончил. — В общем, дело у тебя не в штанах. Дело у тебя в голове. Органы твои при тебе, всё целое, здоровое, я проверял, пока ты спал. Не на ощупь, не бойся. По пульсу, и по цвету лица.

— И что делать? — спросил Кайл устало.

— А вот что. — Мудрец пододвинул к нему горшок с мёдом и краюху хлеба. — Жить. Просто жить. Ничего искать. Не чистить душу, не заниматься ерундой. У меня тут, знаешь, сколько таких перебывало? «Открой мне третий глаз», «научи левитации», «пробуди кундалини». А я им: «Сходи воды принеси, дров наколи». И смотришь — через неделю уже улыбаются. Потому что, Кайл, человеку не чудеса нужны. Человеку нужно дело, еда, крыша над головой и кто-то, кто с ним посмеётся. Человеческая природа очень интересная штука.

Они проговорили до полуночи. Мудрец рассказывал смешные истории о своих паломниках: один пытался медитировать на вершине и свалился в куст крапивы, другой пришёл просветлённым, а ушёл с её величеством вшивостью третьей степени. Кайл впервые за много лет смеялся так, что болели рёбра.

— Ты оставайся, — сказал мудрец, зевая. — Дней на десять. Поможешь воду таскать, дрова колоть. Я тебя не лечить буду, не учить. Просто поживём вместе. Вдвоём веселее, чем одному. И, глядишь, тот самый твой «огонь» сам собой объявится. Без всякой магии, и лекарств. Когда человеку спокойно, он сам собой становится целым.

Кайл остался. Они рубили дрова, чинили крышу скита, ходили на охоту и варили похлёбку из кроликов. Мудрец оказался отличным собеседником: мог читать по латыни, шутить скабрезно, а когда Кайл загрустил на третий день — просто сказал: «Слушай, я тоже мудак был в твои годы. А потом перестал себя жалеть. И ты перестань».

Они не говорили о высоком. Они говорили о погоде, о прохудившемся сапоге, о том, какой мастер в долине делает лучший сыр. И постепенно Кайл чувствовал, как внутри все начинает "цвести", не похожее на то мистическое тепло, о котором пишут в книгах. Это было обыкновенное, человеческое успокоение. Как будто он наконец перестал убегать от себя и просто сел отдохнуть.

На девятый день, когда они сидели на пороге скита и смотрели на звёзды, мудрец неожиданно спросил:

— Ну как? Есть там что-нибудь внизу? Живое?

Кайл прислушался к себе. Пустота не исчезла, но она больше не была чёрной и страшной. Она стала похожа на тихий лесной омут — прохладный, прозрачный, готовый принять то, что упадёт в него.

— Пока нет, — ответил Кайл честно. — Но мне почему-то не страшно.

— А должно быть? — усмехнулся мудрец, скорчив пальцами ту же смешную фигуру. — Вот видишь. Ты уже почти выздоровел. А теперь — собирайся. Завтра спускаешься вниз. Дальше ты сам. И запомни: Никакой духовной грязи. Просто делай то, от чего тебе хорошо. А если забудешь — возвращайся, сухарей нарежем. Я всегда рад друзьям.

Кайл оделся, собрал нехитрый мешок, оставил на алтаре — просто из уважения, не для обряда — горсть медяков и вышел на холодный ночной воздух. Спускаться с горы было легче, чем подниматься. На душе было спокойно. Не хорошо, не плохо. А просто — как у человека, который понял: никакого волшебного исцеления нет. Есть только жизнь, дружба, терпение и иногда — хороший смех в компании старого чудака на вершине проклятой горы.

＊＊＊

Следующая остановка на бесконечном пути Кайла связана со слухами о баре в подвале старого дома в Эрентале. Город стоял на пересечении трёх торговых путей, связывающих север, юг и восток континента. Говорили, что хозяин заведения, бывший алхимик, изгнанный из Гильдии за опасные опыты над живыми существами, умел варить зелья от любых болезней. Даже от тех, о которых не принято говорить вслух.

Эренталь встретил Кайла мелким, противным дождём. Он начался ещё на рассвете и моросил весь день, превратив узкие улочки в месиво из глины, песка, конского навоза и мусора. Воздух сделался влажным, тяжёлым, с кислым тошнотворным запахом.

Бар назывался «Глоток Забвения». Он прятался в конце длинного тёмного переулка, за неприметной дверью, обитой ржавым железом. На двери висела покосившаяся вывеска: перевёрнутая кружка, из которой выливалось что-то похожее на кровь.

Внутри, вопреки ожиданиям, оказалось тесно, но уютно. Горели свечи — много свечей, целые канделябры, — и их жёлтый дрожащий свет создавал иллюзию тепла. Пахло жжёным сахаром, корицей, имбирём и ещё чем-то сладким, приторным, от чего у Кайла засосало под ложечкой. За длинной стойкой из тёмного морёного дуба стоял хозяин.

Высокий, худой, почти истощённый. Длинные седые волосы завязаны в небрежный хвост. Глаза жёлтые, пронзительные, как у совы, и, казалось, светятся в полумраке собственным внутренним светом. Его звали Лин. О нём рассказывали разное: одни считали его вампиром, раса которых был вырезан еще давным давно, другие — бессмертным, третьи — что он продал душу демону за свои знания.

— Новичок? — спросил он, когда Кайл, стряхнув капли дождя, уселся на высокий шаткий табурет. — Что будешь? Мятный отвар для бодрости, настойка из терновника от простуды, эль из Подгорного Царства для любителей крепкого… и кое-что особенное для тех, кто ищет не просто выпивку.

— Кое-что особенное, — кивнул Кайл, глядя прямо в жёлтые глаза. — Я слышал, ты лечишь то, что не могут другие. То, что не получилось у Матиаса.

Лин прищурился, внимательно оглядел гостя — с мокрых грязных сапог до спутанных немытых волос. Потом наклонился через стойку, почти коснувшись лица Кайла, и понюхал. Как собака. Как охотник, идущий по следу.

— Чистился у духовного практика, — сказал он, отстраняясь, и в голосе его чувствовалось удовлетворение. — По ауре вижу. Золотые искры вокруг тебя словно танцуют. Аура хорошая, и светлая. Но одна маленькая деталь не на месте. Тело не слушается духа. Дух парит в облаках, а тело остаётся в грязи. Они разобщены.

— Так, — вздохнул Кайл. — Поможешь?

— Могу попробовать. У меня есть секретный рецепт. Настойка на корне мандрагоры, который собирают только в полнолуние, экстракте горного ясеня и ещё кое-каких редких ингредиентах. Она пробуждает то, что спит глубоко внутри. Но есть один нюанс.

— Какой?

— Ждать придётся, — сказал Лин. — Настойка готовится три дня. Три полных дня на медленном огне, без сна и отдыха, с постоянным помешиванием и чтением заклинаний. Всё это время ты будешь жить здесь. Я буду давать тебе по капле утром, в полдень и вечером. Если организм примет — хорошо. Если нет… — он развёл руками, — будем искать другие способы. Они опаснее. И дороже.

Кайл согласился не раздумывая. Он поселился в крошечной сырой комнатушке без окон — только топчан с грязным тюфяком да ржавое ведро в углу. Три дня он почти не видел света. Питался жидкой кашей, которую приносила молчаливая служанка, и пил мутное горькое зелье, от которого хотелось блевать.

Внутри него что-то происходило. Распускались тугие узлы, которые он носил годами. Уходила последняя застарелая горечь. Что-то тёплое, живое начинало пульсировать в груди, в солнечном сплетении, в самом центре.

Лин зашёл в комнату на третий день, когда Кайл допил последнюю каплю настойки и сидел на топчане, глядя в тёмный угол. Пустая кружка валялась на полу.

— Ну как? — спросил Лин, присаживаясь напротив на перевёрнутое ведро.

— Странно, — ответил Кайл. — Вроде бы ничего не изменилось.

— Это потому, что зелье не делает чудес, — сказал Лин без обычной усмешки. — Оно просто убирает помехи. Всё, что ты накопил за годы — обиды, страхи, эту твою глухую злость на весь свет. Теперь организм чист. Как лист бумаги. Но писать на нём — сам будешь.

— А тело? — спросил Кайл. — Оно…

— С телом полный порядок, — перебил Лин. — Даже лучше, чем у большинства здоровяков в моём баре. Проснётся, когда захочешь ты. Не когда испугаешься, не когда разозлишься, а когда внутри что-то щёлкнет. Настоящее желание. Не от отчаяния, не от одиночества, а живое. Хотя оно и так было у тебя в полном порядке. Странный ты тип.

Кайл помолчал, потом спросил:

— И всё? Только-то?

— А ты хотел фанфары? — Лин достал из-за пазухи кисет с табаком, свернул самокрутку. — Чтобы я сказал: «О, великое зелье вернуло тебе мужскую силу, иди и радуй мир своим присутствием»? Не будет этого. Взрослые люди, серьёзные проблемы. Лекарство подействовало. Дальше — твоя работа.

Он закурил, пустил дым в потолок. Несколько секунд сидели молча. Кайл чувствовал странную лёгкость — не эйфорию, нет, скорее усталость после долгой болезни, когда жар наконец спадает и остаётся только слабость и понимание: самое страшное позади.

— Спасибо, — сказал он негромко.

— Не за что, — ответил Лин. — Деньги твои я уже взял. Остальное — так, пустяки.

Он встал, поправил хвост, погасил окурок о каблук.

— Отдыхай до утра. Завтра выйдешь — дождь кончился. По крайней мере, мне так крысы нашептали.

Лин усмехнулся собственной шутке и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Кайл лёг на топчан, уставился в тёмный каменный потолок.

Утром он оделся, зашнуровал сапоги, оставил на столе последние монеты и вышел из бара.

Дождь кончился. Тяжёлые тучи разошлись, выглянуло солнце — яркое, почти летнее. Лучи пробивались сквозь разрывы, окрашивая мокрую мостовую в золотистые тона. Воздух сделался свежим, прозрачным, пахло мокрой землёй и листвой.

Кайл посмотрел на небо и впервые за долгое время улыбнулся. Не горькой дежурной улыбкой, которую надевал как маску. А лёгкой, почти счастливой — человека, который увидел свет в конце туннеля.

Он побрёл по городу без цели и направления, просто наслаждаясь солнцем и свежим воздухом. Зашёл в первую попавшуюся таверну — шумную, прокуренную, многолюдную, — заказал кружку тёмного эля и устроился в дальнем углу. Пил медленно, маленькими глотками, наслаждаясь терпким горьковатым вкусом с нотками карамели и дуба.

И думал.

Алкоголь, который раньше почти не действовал, сейчас, после дней в подвале, ударил в голову быстрее обычного. В мутноватом забытьи перед внутренним взором снова возникли картины прошлого.

Их первая встреча в саду поместья. Он — грязный, усталый, только что с дороги. Она — нарядная, высокомерная, с мечом на поясе. Смотрит на него с насмешкой и любопытством. Её зелёные глаза, которые видели насквозь. Её твёрдая тёплая ладонь, когда она впервые протянула руку для рукопожатия. Их первый поцелуй в лесу — пахло дымом, прелыми листьями и чем-то сладким, тревожным, обещающим. Та ночь. Единственная, незабываемая, которую он не мог забыть, несмотря на все попытки.

Слёзы подступили к горлу, но он сдержал их. Выпил ещё. И ещё. И ещё.

И в этот момент, сквозь шум таверны, сквозь пьяный гул голосов, звон кружек и хлопанье дверей, до него, как сквозь вату, донеслись обрывки чужого разговора.

— …слышал, на самом краю континента, там, где земли людей кончаются, есть скрытый лес Фей. Его нет ни на одной карте.

— Брехня, — ответил второй голос, низкий, хриплый, прокуренный. — Фей не бывает. Сказки для детей.

— А я тебе говорю — есть! — не сдавался первый, молодой и горячий. — Мой двоюродный брат ходил в экспедицию с гильдией «Северный Ветер». Они своими глазами видели. Лес светится изнутри — серебристым таким, нездешним светом. И в центре — источник. источник Сиэль. Говорят, его вода любую болезнь лечит. Даже ту, которую ни маги, ни жрецы не берут.

Голоса стали тише, Кайл разобрал только обрывки про «барьер», про то, что феи не подпускают чужаков, и что мало кто возвращался. Но слова «Сиэль», «излечит любую болезнь» и «источник» засели в голове крепко.

Он отставил кружку, поднялся и, чуть покачиваясь, подошёл к их столу. Молодой говоривший — парень лет двадцати с лишним, в потрёпанной дорожной куртке — удивлённо поднял бровь. Его спутник, лысый мужик с мятым носом, окинул Кайла подозрительным взглядом.

— Извините, — сказал Кайл, присаживаясь без спроса. — Про источник. Вы серьёзно? Он правда существует?

— А тебе-то что? — буркнул лысый.

— Я пытаюсь излечить болезнь, — коротко ответил Кайл. — Уже три года. Был у знахарей, у магов, у алхимика неделю назад. Ничего не помогает. Вот и хватаюсь за любую ниточку.

Молодой оживился. Представился — Грегор, бывший студент Академии, бросил учёбу, теперь шатается по трактам. Лысого звали Корт, он наёмник, нанялся сопроводить Грегора до Эренталя, потому что «у этого дурня денег больше, чем мозгов».

— Сиэль — не байка, — сказал Грегор, понизив голос. — Но до него никто нормально не дошёл. Место на восточной оконечности континента, за Тёмными землями. Вокруг лес — не обычный, а с барьером. Феи его возвели лет 300 назад. Говорят, они пропускают только тех, кто им зачем-то нужен. Остальных — убивают или сводят с ума. Но слухи есть слухи

— А источник зачем? — спросил Кайл. — Что он на самом деле делает?

— Легенды разное говорят, — пожал плечами Грегор. — Кто — что молодость возвращает. Кто — что любую хворь снимает. Кто — что душу исцеляет. Мой брат рассказывал, что их отряд подошёл к барьеру, но внутрь не попали. Двое суток бродили вокруг — лес как лес, только жутковато. А потом их просто выкинуло наружу, в трёх днях пути. Без запасов, и карт. Чудом выжили.

— Значит, не пробовал никто по-настоящему? — спросил Кайл.

На что Грегор отрицательно покачал головой.

Кайл помолчал, а потом спросил:

— А карты есть какие-нибудь? Хоть примерные?

Грегор порылся в сумке и вытащил потрёпанный свиток. Развернул на столе. Кайл увидел очертания континента, знакомые города — Эренталь, Кроссхолм, Поргейт. На востоке, за цепью гор и пустыней, было пустое место. Только жирная точка и подпись: «Сиэль?» с вопросительным знаком.

— Вот тут, — Грегор ткнул пальцем. — Примерно. Точнее никто не знает.

Кайл смотрел на карту и чувствовал, как внутри поднимается усталость. Не та болезненная, пустая, что была раньше, а другая — тягучая, тяжёлая. Он посчитал в уме: уже три места. Сначала трактирщик Матиас — тот только подсказал дорогу. Потом мудрец в горах — помог, но не до конца. Потом Лин — очистил тело.

— Значит, Сиэль, — сказал он скорее себе, чем собеседникам. — Другого варианта всё равно нет.

— Это не вариант, — буркнул Корт, допивая эль. — Это дырка в земле, куда люди пропадают. Но дело твоё.

Кайл не стал спорить. Он встал, полез в кошель и выудил один серебряник — из тех десяти, что оставались после Эренталя. Положил на стол.

— За разговор. И за карту, если позволите перерисовать.

Грегор закивал, достал из сумки чистый лист и уголь. Кайл за минуту набросал очертания восточной части континента, поставил точку на месте Сиэля и подписал так же, с вопросительным знаком.

— Держи, — вернул он свиток Грегору.

Они попрощались. Корт кивнул сухо, Грегор пожал ручу на прощание. Кайл вышел из таверны и направился к городским воротам.

Он вышел за ворота и зашагал на восток. Ночь была прохладная, но без дождя. Звёзды висели низко, дорога уходила в темноту, и на душе было пусто — спокойно, ровно, без надежды и без отчаяния. Просто последний шаг. Если получится — хорошо. Если нет — значит, судьба.

Кайл шёл в темноте и даже не представлял, что этот случайный разговор в грязной таверне запустит новую цепочку событий. Что за ним уже следят. Что его последний план столкнёт его с теми, кого он не ждал. И что до Сиэля он, возможно, доберётся не один.

Но это всё будет потом. А пока — просто ночная дорога, хруст гравия под сапогами и тёмное небо над головой.

————————————————————————

Примечание автора:

Следующая глава будет последней про Кайла, остальные 4 будут завершать том историями про самого Лиама.

@Azaria