Свобода

Совершенно новый день. Для каждого он начинался по-разному.

Фермеры, возделывавшие свои поля годами, просыпались довольно рано, чтобы помочь жизни, которую они создали сами. Их мозолистые руки касались земли с благоговением, будто она была живой. Для них она была живее живых.

Торговцы, что везли товары из разных городов, знали, ради чего стараются. Хорошее обеспеченное будущее для себя и для своих потомков. Золото звенело в кошельках, и этот звон был музыкой их жизни.

Солдаты, стоявшие на стенах, смотрели вдаль и думали о доме. О женах, детях, о горячем супе, который ждёт их вечером.

Но мир был непредсказуемым.

И для кого-то новый день начинался концом. Выжженные поля и смерть всего, ради чего ты жил. А после — и твоя. Перевозя новый товар, купец получал стрелу в спину, а после, лёжа в собственной крови, давал волю воображению о том, как всё могло быть иначе.

Новый день мог быть началом.

Но он имел свойство заканчиваться.

Оринталь. Сумерки.

Серое небо нависло над городом. Туман, опустившийся на улицы, нёс с собой лишь отчаяние. День проходил к концу.

Узкие мостовые тонули в молочной дымке. Редкие фонари загорались один за другим, отбрасывая дрожащие блики на мокрый булыжник. Где-то вдалеке слышался стук кузнеца — размеренный, успокаивающий, будто само сердце города билось в такт молоту.

Из таверн доносились голоса — пьяные, весёлые, злые. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пел песню о любви и потере.

Женщины в тёплых шалях спешили домой, неся в корзинах хлеб и овощи. Дети, несмотря на поздний час, всё ещё играли в догонялки у колодца. Торговец фруктами сворачивал свою палатку, пересчитывая дневную выручку.

Город жил своей жизнью.

Небольшой силуэт двигался по улице.

Полностью завёрнутый в тёмную ткань, с капюшоном, скрывающим лицо, он старался передвигаться быстро, но не привлекать внимания. Шаги были лёгкими, почти неслышными.

Человек завернул за угол и направился к старому зданию.

Дом стоял на отшибе, прижатый к городской стене, словно пытался спрятаться от чужих глаз. Стены из потемневшего дерева, крыша, покрытая мхом, окна с мутными стёклами. Когда-то здесь была таверна, но теперь — что-то вроде ночлежки.

Дверь скрипнула, впуская силуэт внутрь.

Внутри было сумрачно. Горела пара свечей за стойкой, сделанной из старой дубовой доски. За стойкой сидел мужчина — седой, с морщинистым лицом и водянистыми глазами. Он поднял взгляд на вошедшего.

— На сколько? — спросил он без лишних слов.

Силуэт положил на стойку несколько монет.

— Продли ещё на пару дней.

Голос был тихим, женским. Хозяин кивнул, не задавая лишних вопросов. Он привык, что постояльцы его гостиницы не любили болтать.

Силуэт направился к лестнице.

Скрипучие ступени. Деревянные стены, покрытые трещинами и пятнами сырости. Запах старого дерева и дыма.

Несколько комнат. В конце коридора — дверь с едва заметной царапиной на ручке. Та самая.

Силуэт зашёл внутрь.

В комнате было холодно. Маленькое помещение с низким потолком. На полу — две соломенные постели, покрытые старыми одеялами. В углу — стол и табурет. На столе — глиняный кувшин с водой.

Одна из постелей пустовала.

На второй — лежал мужчина.

Девушка сняла капюшон.

Тёмно-синие волосы упали на плечи.

Лилиан.

Она подошла к старому камину, сложила сухие ветки, высекла искру. Пламя лизнуло дерево, разгораясь, и тепло начало расползаться по комнате. Тусклый свет озарил лицо лежащего мужчины.

Райз.

Он выглядел плохо. Но лучше, чем двадцать дней назад.

Серо-белые волосы разметались по подушке. Лицо — бледное, с острыми скулами, но красивое. Даже в таком состоянии в его чертах читалась какая-то дикая, первобытная сила.

Тело было покрыто шрамами — старыми и новыми. Бок до сих пор перетянут бинтами, пропитанными целебными мазями. Грудь — тоже. Руки — в мелких порезах, которые заживали медленно.

Но он дышал. Ровно. Спокойно.

Лилиан села рядом с ним на колени, провела рукой по его лбу.

— Привет, — тихо сказала она. — Я тут чуть подзаработала. Купила нам поесть.

Она достала из-под плаща две глиняные чашки. В одной — дымящаяся похлёбка с кусочками овощей. В другой — несколько ломтиков хлеба и немного мяса. Не много, но достаточно, чтобы не умереть с голоду.

— Приятного аппетита, Райз.

Она начала есть сама. Маленькими глотками, медленно, чтобы растянуть удовольствие. Потом пододвинулась к Райзу, подняла его голову, прислонила к себе.

— Давай, открывай рот, — сказала она.

Он не отвечал. Не открывал глаз. Но глотал. По чуть-чуть, как учили лекари.

Ложка за ложкой. Глоток за глотком.

Слёзы текли по её щекам. Но она улыбалась.

Когда еда кончилась, Лилиан вытерла его губы краем одеяла, удобнее уложила подушку. Потом легла рядом.

Она укуталась ближе к нему, положила голову ему на плечо, обняла рукой грудь. Её тело согревало его. Их сердца бились рядом — одно сильнее, другое слабее, но в одном ритме.

Этот день прошёл так же, как и двадцать дней до этого.

Каждый день она уходила на улицы Оринталя. Пела на площадях, получая медяки от прохожих. Иногда помогала торговцам — разгружала товар, носила воду. Делала всё, чтобы заработать на еду и лечение.

Каждый вечер она возвращалась в эту комнату. Зажигала камин. Кормила Райза. Лежала рядом.

Закрыв глаза, Лилиан просто уснула.

Завтра наступит новый день.

И, может быть, он станет началом.

Израненный Райз, который ничего не мог сделать, был в женских руках. Лилиан тащила его, обхватив одной рукой за пояс, второй сжимая его руку, перекинутую через её плечо. Он почти не двигался — только волочил ноги по каменному полу, оставляя кровавые следы.

Она почти дотащила его до комнаты, когда из темноты коридора вышел Корвин.

— Замечательный бой, — сказал он, и его голос сочился довольством. — Тот смех и крик людей... Это просто превосходно.

Он улыбался во весь рот. Глаза блестели. В руке он держал бокал с вином — праздновал, как будто только что выиграл войну.

Лилиан остановилась. Её дыхание было тяжёлым — от усталости, от боли, от ярости.

— Помоги ему, — сказала она сквозь слёзы. — Он же твой раб. Твой боец. Твоя вещь, в конце концов! Помоги ему!

Голос её сорвался. Она кричала — громко, отчаянно, не скрывая ненависти.

Корвин замолчал.

Его улыбка не исчезла, но застыла. А потом он уставился в сторону — на стену, на пол, на пустоту. И начал смеяться.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

Смех разнёсся по коридору, отражаясь от каменных стен, возвращаясь эхом, умножаясь. Он был громким, неестественным, почти безумным.

Лилиан сжала зубы. Райз, потерявший сознание, обмяк у неё на плече.

Корвин резко оборвал смех и окинул её взглядом.

Холодным. Расчётливым. И пустым, как ночное небо.

— Он получил то, чего так хотел, — сказал Корвин, делая глоток вина. — Свободу. Чем я могу помочь ему?

Он шагнул ближе. Лилиан инстинктивно отступила, прижимая Райза к себе.

— Я даровал свободу этому человеку, — продолжал Корвин. — Ты должна сказать мне спасибо.

Он усмехнулся.

— И я дарую свободу тебе. Ты победила. Как я и обещал, ты можешь покинуть арену.

Он развернулся и начал уходить.

— Вы оба свободны. Ха-ха-ха-ха!

Смех удалялся, становясь тише, но не исчезая полностью. Он эхом отскакивал от стен, проникал в уши, заставлял кровь стынуть в жилах.

Лилиан смотрела ему вслед. Её зубы скрипели. Руки дрожали.

Я убью тебя. Когда-нибудь. Медленно. Без жалости.

Но сначала нужно было спасти Райза.

Она посмотрела на него — бледного, окровавленного, едва дышащего.

— Я вытащу тебя, — прошептала она. — Клянусь.

Она потащила его дальше.

Двадцать три дня спустя.

Лилиан проснулась от шороха.

Что-то было не так. Что-то изменилось.

Она лежала чуть поодаль от Райза — хотя сначала этого не заметила. Во сне она отодвинулась? Или он...?

Свечи у стены догорали, отбрасывая дрожащие тени. В комнате было темно, лишь слабый свет с правой стороны позволял что-то разглядеть.

Она повернула голову.

И замерла.

Силуэт. Спина. Широкая, напряжённая, покрытая шрамами. Кто-то сидел на краю постели, повернувшись к ней спиной. Серо-белые волосы. Знакомые очертания плеч.

Лилиан вскочила как ужаленная.

— Райз?!

Он повернулся.

Бледный. Худой. С тёмными кругами под глазами.

— Райз! Тебе нельзя вставать! Ты... как ты? — она говорила быстро, сбивчиво, голос дрожал от счастья. — Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Бок? Ты пил воду? Тебе нужно лежать!

Она подскочила к нему, схватила за плечи, заглядывая в глаза.

Я никогда не видел её такой счастливой. Слёзы стояли на глазах, но она улыбалась. Улыбалась так, будто я воскрес из мёртвых.

Я смотрел на своё тело. Раны ныли — сильно, противно, напоминая о себе при каждом движении. Но мне было плевать.

Я жив.

Лилиан жива.

Мы живы.

— Где мы? — спросил я, оглядывая комнату.

Маленькая, тесная. Деревянные стены, низкий потолок. Камин, в котором догорали угли. Две постели на полу. На столе — пустые чашки, кувшин с водой, бинты, какие-то склянки.

— Райз! Ты меня слушаешь?

Лёгкий удар по голове заставил меня повернуться к источнику.

— Ты меня не слушаешь? — Лилиан надула губы, сложила руки на груди. — А ну быстро ложись!

Она была серьёзной — и одновременно какой-то по-детски обиженной. Щёки раскраснелись, глаза блестели. Бровь приподнята.

Я никогда не видел настолько милого выражения лица.

Меня это развеселило. Я улыбнулся — первый раз за долгое время — и поднял руки в примирительном жесте.

— Ладно-ладно, сдаюсь.

Я лёг. Она тут же накинула на меня одеяло, поправила подушку, села рядом, всё ещё хмурясь, но уже не в силах скрывать улыбку.

— Ты как маленький, — проворчала она. — Только очнулся — и сразу туда же.

— Куда — туда же?

— Вставать. Двигаться. Умирать.

— Я не умирал.

— Был близко, — голос её дрогнул. — Очень близко.

Она замолчала. Я тоже.

А потом я спросил:

— Что произошло?

И она рассказала.

О том, как Корвин отказался помогать. О том, как она тащила меня по городу, искала лекаря, умоляла, платила последними монетами. О том, как несколько дней я был в горячке, бредил, звал отца и Миру. О том, как она не спала, сидела рядом, меняла повязки, молилась всем богам, в которых не верила.

— Ты дурак, — сказала она, вытирая слёзы. — Зачем ты не уклонился?

— Не знаю, — честно ответил я. — Не смог.

— Или не захотел?

Я промолчал.

Она вздохнула, взяла меня за руку.

— Не делай так больше, — тихо сказала она. — Пожалуйста.

— Постараюсь, — ответил я. — Но не обещаю.

Она шлёпнула меня по плечу — не больно, скорее для порядка.

Мы болтали всю ночь. О том, что будем делать дальше. О том, как выбраться из Оринталя. Я рассказал ей о деревне. Об отце. О Мире, Кае и Лиаме. О том, как горел мой дом.

Она слушала. Не перебивала. И когда я замолкал — рассказывала о себе.

О том, как мать продала её. О четырёх годах ада. О первом убийстве. О Корвине, который дал ей надежду — фальшивую, но такую нужную.

— Я рада, что встретила тебя, — сказала она, когда рассвет уже начал пробиваться сквозь мутное окно.

— Я тоже рад, что всё ещё жив, — ответил я.

Я закрыл глаза, чувствуя тепло её руки в своей.

Это только начало.