Глава 16.0

Повисло молчание.

— Почему никто не вспоминает, что она уехала лечиться почти на полтора года? Именно тогда она родила этого ребёнка. А после я бежал с младенцем и скрывался.

Мужчину назвали неблагодарным подлецом. Люди в поместье, где он оставил Альберто, не скупились на упрёки, но он молчал, не оправдываясь.

Спустя некоторое время старый герцог, чья борода была бела, как первый снег, принял Альберто под свою опеку, объявив его приёмным сыном. Но сделал он это не по великодушию, а лишь для того, чтобы замять позор старшего отпрыска — да и потому, что в роду не нашлось достойного наследника, способного продолжить имя семьи.

— Убирайся. И больше не смей возвращаться.

— Да, господин.

— Ещё раз позволишь себе столь безрассудные речи — и расплатишься собственной головой. Об этом ребёнке забудь навсегда.

— Понял.

Мужчина крепко обнял Альберто в последний раз. Лишь тогда Альберто понял, что дрожит всем телом. Глаза наполнились слезами, и он отвернулся.

Альберто шагнул было следом, но пожилой дворецкий положил ему руку на плечо и удержал. Больше он не видел отца.

Спустя неделю дошла весть: мужчина умер, бросившись в море. Даже услышав это, Альберто не позволили присутствовать на похоронах. Он больше не имел права звать его отцом — теперь то было безымянное тело.

Альберто хотел узнать, что стало с останками, но не было никого, у кого он мог бы спросить.

В бессонные ночи он часто вспоминал слова, сказанные тем человеком, когда тот прижимал его к себе в последний раз:

— Никогда не пытайся вернуть воспоминания. Это единственный совет, что я могу оставить тебе… как твой отец.

---

Скрип.

Дверь спальни отворилась во тьму. Звук лакированных ботинок, ступающих на ковёр, был беззвучен.

Альберто, не произнося ни слова, стоял над Лавианной, пока та спала. Её лицо было искажено страданием, словно она томилась в кошмаре.

— Мм… нгх… — она тихо застонала во сне.

Глаза Альберто, следившие за ней, оставались сухими и бесстрастными.

Влажные пряди волос прилипли к пылающим щекам Лавианны. Когда он протянул руку, чтобы убрать их, то ладонь вдруг замерла. Виной тому было воспоминание, мелькнувшее в разуме, когда Лавианна сжалась в его объятиях чуть раньше.

— Мне было так страшно… — прозвучал в голове детский голос, полный неудержимых рыданий.

Откуда взялся этот образ? Он не мог даже вспомнить лица той девочки, но, как ни странно, она напоминала ему Лавианну. И дело было вовсе не в сходстве черт — скорее, в одинаковой манере держаться в одни и те же минуты. Что ни говори, но мысли, которые он пытался отогнать, неизменно возвращались, словно упрямые посетители, которых никто не звал.

Что же скрывалось в тех воспоминаниях, которые отец велел забыть с такой настойчивостью? В тех воспоминаниях, что Альберто был приучен не искать. Но дело было не только в отцовском запрете — просто не было настоящей причины вспоминать.

Он вошёл в этот дом ребёнком. Жил среди людей, что отказывались признать его своим. Терпел наследные уроки, чтобы заслужить одобрение. Выживал, довольствуясь случайной добротой. И порой прятался, как мышь, чтобы остаться целым. И, надо признать, иногда это было больно.

Порой он думал, что жизнь была куда легче, пока он жил с тем человеком в маленькой хижине. Но даже тогда желания вернуть утраченные воспоминания не возникало.

И всё же, где-то в глубине души, оставалось ощущение, будто он упустил нечто важное — что-то спрятанное в той памяти, которая когда-то казалась слишком ценной, чтобы к ней возвращаться.

— П-прости… — Лавианна прошептала во сне и в этот миг внезапно вцепилась в рукав Альберто. Её ладонь судорожно держалась за него, хотя он вовсе не собирался уходить.

Что-то в этом движении отозвалось тяжестью в его груди, и Альберто, наконец, заговорил:

— За что ты просишь прощения?

— За то, что оставила тебя одного…

— …

— Я должна была забрать тебя с собой… до самого конца…

Это были всего лишь слова во сне, и всё же у Альберто похолодело внутри.

В каком сновидении она блуждала сейчас? Какие воспоминания терзали её? Он хотел знать.

Впервые он осознал это желание — не из вежливости и не из праздного любопытства. Он попросту не знал её. Если бы держал Лавианну ближе, быть может, понял бы, есть ли между ней и его сокрытыми воспоминаниями неведомая связь.

И потому Альберто остался рядом, пока Лавианна металась во власти дурных снов. Он не отходил, пока её ослабевшая рука, обессилев, наконец не отпустила его рукав.

Лавианна открыла глаза.

Тьма, прижавшаяся к зрачкам, была ей слишком знакома. Когда-то это ощущение приводило её в ярость: она бросала вещи, кричала, плакала. Теперь же, спустя десять лет, она встречала темноту спокойно.

Десять лет зрения.

И ещё десять — слепоты.

— Хаа… — протяжный выдох сорвался с её губ.

Тело отказывалось слушаться из-за усталости после тяжёлой горячки. Обожжённые сухостью голосовые связки болели при каждом вдохе, а руки и ноги казались налитыми свинцом. Тем не менее, Лавианна заставила себя приподняться.

«Который сейчас час?»

Лавианна не могла понять, ночь сейчас или день. Но густая тьма перед глазами и тишина, обступившая со всех сторон, подсказывали, что за окном ночь.

Она осторожно протянула руку. Горло пересохло, но Лавианна не хотела тревожить дом из-за простой жажды. Пальцы нащупали на прикроватной тумбе керамический кувшин. Ощупав гладкую поверхность, она повернулась к столу всем телом. Видимо, кто-то заранее оставил кувшин и чашку, чтобы ей не пришлось просить лишний раз.

Она только пыталась найти ручку, чтобы налить себе воды, как вдруг…

— Миледи.

Внезапный голос так испугал Лавианну, что она едва не прикусила язык. Он прозвучал не от двери, а совсем рядом, почти у самого стола.

— Г-герцог?

— Да.

— Как… как долго вы здесь?..

Альберто не ответил. Вместо этого он молча взял кувшин из её рук и сам наполнил чашку.

Лавианна с благодарностью приняла воду и жадно сделала несколько глотков. Прохладная влага мгновенно смягчила пересохшее горло.

— Благодарю вас…

Альберто взглянул на часы.

— Сейчас попрошу, чтобы вам принесли еды.

— Постойте… сейчас же ночь?

— Да.

— Ох… тогда не стоит. Правда. Я не так уж голод…

Громкий урчащий звук выдал её желудок, и заставил Лавианну густо покраснеть. Между ними повисло неловкое молчание.

Альберто тихо усмехнулся.

Лавианна, словно уколотая иглой, замахала руками в смущённом протесте.

— П-правда, не стоит! Я вполне могу потерпеть. Не нужно никого утруждать из-за меня, прошу вас!

— Так вы всё это время терпели?

— Я обычно ем, когда подают. Но… сейчас слишком поздно, и, пусть даже это всего лишь прислуга, я не хочу никого тревожить по пустякам…

Хотя Лавианна была совсем другим человеком, Альберто прекрасно понимал её чувства. Он сам, впервые войдя в дом Роэнов, ощущал себя чужим, будто бы шагал по тонкому льду — среди настороженного молчания и сдержанной неприязни.

Альберто был незаконнорождённым сыном старшей дочери герцога. От деда до тёток — никто не встречал его с радостью.

— Этот ребёнок — дитя моей сестры? Ты и вправду веришь, что его отец — какой-то конюх? Даже если он сын сестры, то вряд ли желанный…

Родная мать Альберто скончалась от хвори задолго до его появления в поместье. Единственный человек, кто знал истину, ушёл из жизни, и теперь никто уже не мог с уверенностью сказать, течёт ли в Альберто кровь этого дома.

Герцог Роэн, даже признав мальчика, всё же склонялся к подозрениям своей дочери. И действительно, трудно было поверить, что благородная леди могла связать свою судьбу с простым конюхом. Он принял мальчика за ребёнка своей дочери, во многом лишь потому, что в роду больше не оставалось достойного наследника.

Взгляды обитателей дома Роэнов пронзали Альберто подозрением и недоверием, и он слишком ясно это чувствовал. Для десятилетнего мальчика такая враждебность была невыносима.

Стоило ему войти в столовую, как вторая тётка поднималась из-за стола и покидала зал посреди трапезы. Третья вечно ворчала, будто Альберто ест слишком много, и велела поварам выдавать ему порцию не больше птичьей. Даже дед неодобрительно цокал языком, стоило ему встретить взгляд застенчивого, забитого мальчика.

День за днём, сталкиваясь с подобным обращением, Альберто всё больше замыкался в себе. Порой он и вовсе пропускал трапезу. Но голод нельзя игнорировать бесконечно.

Иногда, словно бездомный кот, он пробирался на кухню и крал объедки. В конце концов его застали за тем, как он грызёт какие-то продукты. Но, к его удивлению, вместо упрёка главный повар предложил ему помощь — научил готовить простые блюда. Так, вопреки всему, Альберто обрёл то умение, которое нечасто встречалось среди воспитанников благородных домов.

Стремление Лавианны перетерпеть голод, лишь бы не причинить другим ни малейших хлопот, болезненно напомнило Альберто о нём самом.

— Подождите.

— Я… правда, не нужно…

— Я сказал, что сам этим займусь. Ждите.

Смущённая, Лавианна даже не успела его остановить.

Когда Альберто вернулся, он нёс в руках простую тарелку с пастой и, не сказав ни слова, осторожно вложил вилку в её ладонь.

Лавианна опешила. Трудно было поверить, что Альберто сам что-то приготовил — она даже не знала, позволено ли ей принимать такой дар.

Он приподнял бровь, садясь напротив:

— Желаете, чтобы я вас покормил?

— Н-нет, я могу и сама… ах…

Она хотела было взяться за вилку, но стоило лишь сжать её, как рана на ладони отозвалась болью. Пальцы невольно разжались. Альберто сразу потянулся проверить её руку.

Повязка вновь была пропитана кровью.

— Да, с вами хлопот не оберёшься, — произнёс он тихо.