Глава 70.0
Лавианна спала глубоко, словно отчаянно стремясь укрыться от боли, и почти не приходила в себя. Единственным утешением было то, что она больше не пыталась причинить себе вред. Альберто оставлял её в покое, будя лишь тогда, когда приходило время поесть.
Именно в эти дни наконец доставили один из подарков, которые Альберто заказал для неё. Желая хоть немного поднять ей настроение, он поспешил к Лавианне, держа в руках свёрток.
— Миледи.
— …
— Пожалуйста, проснитесь.
Альберто сел у изголовья и тихо позвал её. Даже на мягкий голос Лавианна лишь с трудом приподняла веки. Пустой, безжизненный взгляд казался почти мёртвым.
Этот взгляд напомнил ему о том дне, когда он впервые услышал слухи о женщине, у которой больше не было привязанности к миру, — и отправился её искать. Тогда он увидел такие же глаза.
Теперь, оглядываясь назад, Альберто понял, насколько светлее стало её лицо за время, проведённое в поместье Роэн. В нём появилась жизнь — даже если сама Лавианна не могла видеть.
И тогда он осознал: Лавианна никогда не была по-настоящему равнодушна к миру. Её просто раздавило всё то, чего она желала и не могла получить, и неизменная действительность, с которой невозможно было бороться, — настолько, что Лавианна едва находила силы дышать.
Альберто заставил себя улыбнуться и осторожно провёл ладонью по огрубевшей щеке супруги.
— У меня есть для тебя подарок.
— …
— Твоя трость совсем износилась, поэтому я купил новую.
Помогая ей приподняться, Альберто почувствовал, как Лавианна бессильно прислонилась лбом к его груди — даже выпрямить спину самостоятельно она уже не могла.
«Ах… подарок…»
Лавианна протянула руку и коснулась новой трости. Старая ещё могла служить, подумала она, но всё же прижала новую к себе, обняв её обеими руками.
Почему-то именно сегодня мысль о том, что Альберто сам выбрал и приготовил подарок для неё, наполнила сердце особенно тёплой благодарностью.
Она обязательно будет пользоваться этой тростью.
Наконец настало время выбросить старую трость, которую когда-то подарил Лоренс — одна лишь мысль о нём теперь вызывала у Лавианны дрожь от отвращения.
— Спасибо. Думаю, она мне пригодится.
Но даже сейчас её сердце оставалось в смятении. Признание Лоренса развеяло подозрения в отношении Альберто, но чувство вины перед ним не отпускало, как и вопросы, на которые не находилось ответов.
Почему отец Лоренса указал на Альберто как на виновника? Это казалось нелепым: зачем обвинять человека, который вовсе не имел отношения к делу — да ещё и знатного?
Мысли Лавианны снова и снова возвращались к словам Лоренса, произнесённым на кухне, когда он не знал, что она рядом:
— Ммм… Послушай, Альберто. Ты, может, не обратил внимание, но в том инциденте немалая часть твоей вины.
Но между Альберто и Вэллом не было никакой связи.
Мог ли Лоренс сказать это лишь потому, что Альберто напоминал Вэлла?
Когда Лавианна касалась лица Альберто, в памяти тоже всплывал Вэлл. Конечно, приходили и другие мысли. А вдруг Альберто и есть тот самый Вэлл? На мгновение в душе даже мелькнула слабая надежда — но нет, это было невозможно. Лоренс никогда бы не оставил Вэлла, вцепившегося ему в щиколотку, погибать в огне.
Как бы то ни было, теперь, когда стало ясно, что Альберто каким-то образом оказался связан с тем происшествием, Лавианна не знала, что чувствовать.
Был ли он жертвой, виновником или всего лишь человеком, оказавшимся рядом, ни правым, ни виноватым?
Никаких подсказок.
По крайней мере, он не был тем, кто собственными руками лишил жизни её родителей. Но можно ли считать это утешением? Осознание того, что настоящим виновником оказался Лоренс, было не менее страшным.
— Простите ещё раз.
— Тебе не за что извиняться.
— Но… мне правда жаль.
Лавианне хотелось стереть последние дни — забыть, как она кричала на герцога, как с отвращением отшатывалась.
Альберто, должно быть, тоже было больно. Десять лет исчезли из его жизни, воспоминания оказались украдены и переписаны — а она не поверила ему, более того, даже потребовала развода.
Теперь Лавианна больше не могла покинуть его. Причина, по которой она собиралась уйти, исчезла, но вместе с ней исчезло и место, куда можно было бы вернуться. Стоило ей попытаться отступить хотя бы на шаг — позади оставался лишь край обрыва.
Альберто понял, что его подарок почти не принёс герцогине утешения. Он мягко провёл ладонью по её руке.
— Всё будет хорошо.
— …
— Всё обязательно наладится.
В его мягком голосе звучала спокойная сила. На одно короткое мгновение Лавианна почти поверила, что каким-то образом всё действительно может стать лучше.
***
Тихий шорох.
Глубокой ночью, когда весь дом спал, Лавианна тяжело дышала. Она только что вырвалась из сна, и кровь в её жилах кипела. Во сне появился Лоренс — рядом с Вэллом и её родителями, в одном из давних дней. Ей не верилось, что уже тогда, в той юности, Лоренс замышлял гибель её родителей. Ярость переполняла её.
Лавианна не могла усидеть на месте. Взяв новую трость, она на ощупь прошла вдоль стен и перил и сумела выбраться наружу. Холодный ветер хлестнул по лицу. Снежинки оседали на волосах и щеках. Ей было всё равно. Лавианна просто шла.
Она не знала, куда направляется. Даже не пыталась нащупывать дорогу; вполне возможно, впереди был обрыв.
Долгая тьма.
Там действительно могла оказаться пропасть, но Лавианна продолжала идти. Ноги утопали в снегу, и ей было безразлично.
В груди кипела ярость.
Ей хотелось найти Лоренса и сдавить ему горло. Спросить: «Почему ты сделал это с моей семьёй?»
«Нельзя было позволить ему уйти безнаказанным. Никто не вправе разрушать чужую жизнь и затем жить дальше — нагло и спокойно».
«Только не со мной. Не после того, как он отнял у меня всё — прожил рядом десять лет и всё же продолжал смеяться».
«Этого нельзя было допускать».
«Этого не может быть!»
— А-а-а!
Ноги подкосились, и Лавианна рухнула на снег, больше не в силах идти дальше.
Эта реальность — то, что она не могла даже идти туда, куда хотела, — была мукой. Всё, что она так долго сдерживала, вырвалось наружу без предупреждения. Даже для неё самой это стало неожиданностью — реакция была резкой, почти инстинктивной.
Первый крик ярости выжег её изнутри дочерна.
Всё было несправедливо.
Несправедливость была такой, что казалось, рассудок вот-вот не выдержит.
Лавианна зачерпнула горсть снега и швырнула её прочь. Затем ещё и ещё. Снег летел во все стороны, а кулаки с силой ударяли по земле, пока силы окончательно не иссякли. Наконец она обмякла и повалилась вперёд.
— Ха… ха…
Дыхание вырывалось облачками пара. Разумеется, сама Лавианна этого не замечала. Когда горячий всплеск ярости прошёл, тело начало неудержимо дрожать. Спина и ноги были мокры от пота. Зубы стучали от холода, но Лавианна лишь сильнее сжалась в комок.
Ей хотелось, чтобы снег укрыл её.
Чтобы занёс полностью.
Хотелось исчезнуть под белой пеленой — скрыться от чужих глаз, уйти из этого мира, чтобы больше не думать и не чувствовать боли.
Хрусть… хрусть…
Но даже этого ей не позволили. Кто-то приближался — шаги тяжело вдавливались в снег. Даже ощутив чужое присутствие, Лавианна не попыталась подняться.
Она понимала, что следовало бы привести себя в порядок. Альберто наверняка рассердится. Мысль об этом мелькнула где-то на краю сознания, однако сил пошевелиться уже не осталось.
На плечи легло тёплое пальто.
Хотя Лавианна совсем недавно желала, чтобы снег поглотил её, тело, повинуясь инстинкту выживания, жадно потянулось к теплу, словно к спасению.
Большое пальто, окутывающее её, пахло до боли знакомо — запах щекотал нос.
— Ваша Светлость…
Альберто опустился перед Лавианной на колени и стряхнул снег с её ног. Затем снял собственные ботинки и надел их жене. Они были ей слишком велики.
— Холодно, — тихо сказал он.
— …
— Простудишься, а страдать потом придётся мне.
Альберто натянуто усмехнулся, будто стараясь обратить всё в шутку. На самом деле он видел всё. Он не спал. Бессонница не отпускала, и потому Альберто заметил, как Лавианна тайком вышла из дома, слышал её тяжёлое дыхание, видел, как она, крича, рухнула в снег. Он стал свидетелем всего.
Лавианна рушилась — и теперь гораздо стремительнее, чем в тот день, когда в убийстве обвинили Альберто. И в этом не было ничего удивительного. Любой оказался бы на грани. Узнать, что человек, которому она доверяла больше всех — почти как родному, — с самого начала замышлял разрушить её жизнь и в конце концов добился этого… после такого немногие смогли бы сохранить рассудок.
Но Альберто чувствовал собственное бессилие. Он не мог оттащить Лавианну от края, не мог предложить опору, за которую она смогла бы удержаться. И теперь слишком поздно, Альберто уже не мог даже открыть ей своё сердце.
— Что же мне теперь делать?
Эти слова, полные безнадёжности, ранили сильнее любого упрёка.
Лавианна всё ещё блуждала в темноте, не в силах отпустить ни ярость, ни скорбь, и уже не могла жить так, словно ничего не произошло, теперь, когда правда стала известна.
Ей не следовало оказаться там той ночью. Лучше бы правду услышал только он один. Тогда Лавианне не пришлось бы нести этот груз.
Возможно, было бы лучше, если бы Альберто просто стал для неё абсолютным злодеем, вырвал Лоренса из её жизни и позволил ей ненавидеть себя.
— Всё возвращается… Я слышу это во снах. Мои родители… мне так жаль их. Кажется, будто всё это из-за меня. Если бы не я… умереть должна была я…
Альберто прижался губами к её губам, словно отчаянно цепляясь за неё.
В этом не было её вины.
Он не мог вынести, что Лавианна обвиняет себя.
Когда Альберто целовал её, всё остальное словно исчезало. Лавианна цеплялась за это тепло — только оно позволяло ей дышать, только оно удерживало её в жизни.
После мягкого поцелуя Альберто отстранился. Кончики его пальцев скользнули по её губам, а дыхание оставалось неровным. Лавианна тоже тяжело переводила дух, однако ярость, ещё недавно переполнявшая её, постепенно отступала.
— Ещё раз, — прошептала она.
Рука потянулась к его вороту, на ощупь отыскивая ткань.
Когда Альберто целовал её, можно было забыть обо всём — о гневе, боли, обиде. Ощущения, которые он дарил, были такими яркими и сильными, что сознание сосредотачивалось лишь на первобытном чувстве тепла и близости: мысли исчезали, сердце билось быстрее, и на короткое мгновение Лавианна ощущала себя по-настоящему живой.
— Я больше не хочу ни о чём думать.
— …
— Просто… прошу, обнимите меня. Не отпускайте.