Глава 71.0

Альберто было невыносимо жаль Лавианну, когда она с таким отчаянием молила его. Видя, как мучительно она пытается всё забыть, он почувствовал, как сердце сжимается от боли, и, сам того не замечая, ощутил, как по щекам текут слёзы.

Если ей было нужно это — для неё не существовало ничего, чего он не смог бы сделать.

Альберто бережно поднял Лавианну на руки. Пока нёс в спальню, её тело не переставало дрожать — мелко, непрерывно, словно не находя покоя. Даже сквозь эту дрожь, даже сквозь очевидную тяжесть происходящего она не пыталась отстраниться.

Уложив супругу на постель, он бережно коснулся её щеки, вздрагивающей от напряжения. Альберто коснулся её губ, и, пока Лавианна держалась за его воротник, увлёк её в тихую, осторожную ласку. Его ладони снова и снова скользили по её лицу, по напряжённым линиям, постепенно успокаивая скованное тело, пока она наконец не начала расслабляться под его прикосновениями.

Когда по телу Лавианны стало разливаться тепло, губы Альберто медленно скользнули ниже — от рта к подбородку, затем дальше, касаясь жены бережно, почти благоговейно.

— Если будет больно…

От щекочущих ощущений её пальцы непроизвольно сжались.

— Если тебе больно — ударь меня.

Она не ответила.

— Можешь сделать мне больно… только не страдай в одиночестве.

Он вошёл осторожно, почти боясь причинить лишнюю боль. Тепло его объятий на миг позволило Лавианне почувствовать, что она не одна в этом жестоком мире.

Она крепче прижалась к нему.

«Я не хочу больше ни о чём думать…»

Если бы только время могло остановиться сейчас — ведь она едва удерживалась на самом краю пропасти.

***

Когда дрожь, сковывавшая тело Лавианны, наконец отступила, её поглотила глухая, бездонная пустота.

Всё утратило смысл. Даже если на мгновение удавалось отвлечься от собственных мыслей, это ничего не меняло: случившееся уже невозможно было повернуть вспять. Всё осталось позади — и выхода не было.

Её разум, перегруженный пережитым, порой казался на грани срыва. Тело налилось тяжестью, и время от времени накатывали приступы тошноты — такие сильные, что она не могла заставить себя есть.

Сейчас было именно так.

Хотя Альберто находился рядом и изо всех сил старался накормить её, у Лавианны не было ни малейшего аппетита. Прежде она хотя бы делала вид, уступая его заботе, но теперь одна лишь мысль о пище вызывала отвращение.

— Я не хочу есть…

— Хотя бы немного.

— …

— Хотя бы одну ложку. Пожалуйста. 

В его голосе уже слышалось отчаяние. Порой ему самому начинало казаться, что легче было в те дни, когда она просила о разводе. Казалось бы, отказ от еды — пустяк, но теперь он тревожился о супруге куда сильнее, чем о себе. Оставить всё как есть он не мог: стоило уступить — и она просто истает, исчезнет.

— У меня ужасно болит живот.

— Я велю принести что-нибудь другое.

Его неотступная забота начала раздражать Лавианну. Почему он не может просто оставить её в покое? Это внимание, эта мягкость — всё было невыносимо. В каждом его жесте ей чудилась жалость, и от этого становилось только хуже. Мир вокруг казался враждебным.

Та короткая радость, что она испытала в поместье Роэн, теперь оборачивалась горькой насмешкой — словно счастье было дано лишь затем, чтобы нынешние страдания ощущались острее.

— Это кукурузный суп. Он должен быть лёгким для желудка.

Не имея сил сопротивляться, Лавианна нехотя приоткрыла губы. Лицо Альберто тут же просветлело, хотя она этого и не видела. Ему хватило одного глотка, чтобы ощутить подлинную радость.

Трудно было поверить, что в мире есть человек, для которого её слабая попытка поесть может значить так много.

Он ведь не всегда был таким. Откуда в нём эта забота? Лавианна не понимала — да и не находила в себе сил размышлять об этом.

— Ещё одну ложку, ладно?

— Я не могу… сейчас меня стошнит…

Едва сделав два глотка, Лавианна покачала головой, потянулась к воде, чтобы прополоскать рот, но в тот же миг почувствовала, как поднимается тошнота.

Живот свело, ладонь сама прижалась ко рту. Альберто, испугавшись, позвал прислугу.

В комнату поспешно внесли таз, и Лавианну вырвало — всё, что она только что проглотила, вернулось наружу. Альберто замер рядом, словно лишившись возможности двигаться: перед глазами вновь встала картина её первого приступа после его настойчивых попыток накормить её. И теперь, увидев, что всё повторилось, он лишь стоял, не зная, что предпринять.

Вскоре явился семейный врач и сразу приступил к осмотру. Он взял её за запястье, проверяя пульс, и всё это время выражение его лица оставалось непроницаемым.

Альберто, чувствуя, как в нём поднимаются тревога и раздражение, ослабил галстук.

— Что случилось?

— …

— Она серьёзно больна?

Несмотря на настойчивость, врач сохранял невозмутимость и лишь покачал головой. Ему было известно, что происходило в поместье Роэн, и потому он особенно тщательно подбирал слова, не решаясь заранее определить, станет ли его ответ благословением или проклятием для хозяйки дома.

— Нет, милорд. Это не болезнь, так что повода для тревоги нет.

Альберто облегчённо выдохнул.

— Тогда отчего её стошнило сразу после еды?

— Вероятнее всего… это связано с ребёнком.

— С… ребёнком?

Альберто медленно повторил услышанное, и лицо его застыло, пока смысл сказанного постепенно доходил до сознания. Служанки, стоявшие поблизости, ахнули.

Лавианна, до того пребывавшая в оцепенении, тоже вздрогнула. Слово «ребёнок» прозвенело в ушах, и она резко подняла голову.

Сидеть спокойно она уже не могла. Протянув руку, Лавианна схватилась за рукав врача.

— Вы хотите сказать… я беременна?

— Именно так. Поздравляю вас, герцогиня Роэн.

— Ах…

Рука, ещё мгновение назад отчаянно сжимавшая ткань, бессильно опустилась. Лавианна осторожно коснулась живота. Когда это произошло? В какой миг внутри неё зародилась новая жизнь? Она не заметила этого — ни предвестий, ни перемен.

— Не могу поверить…

— В последнее время вы не чувствовали необычной усталости, тяжести, тошноты от запахов пищи?

Перебирая воспоминания, Лавианна вдруг поняла: дурно ей было уже давно — с той самой поры, как в душе зародилось подозрение, что Альберто причастен к гибели её семьи.

Ей казалось, что она совсем одна, что несёт эту тяжесть в одиночку. Но это оказалось не так. В самых тихих и скрытых уголках её мира был ещё кто-то — тот, кто разделял с ней всё это страдание. Её ребёнок.

— Отныне вам следует избегать всякого волнения, насколько это возможно, — продолжал врач. — То, что ребёнок удержался до сих пор, почти чудо. Однако риск выкидыша остаётся…

Пока он перечислял меры предосторожности, Лавианна ощущала странное оцепенение. Когда она соглашалась с Альберто на рождение наследника, всё казалось чем-то далёким, почти нереальным. И лишь теперь, когда это обрело плоть и смысл, действительность настигла её.

И всё же в сердце неожиданно возникло лёгкое облегчение. Мысли прояснились. Впервые за долгое время перед ней обозначилась цель.

Пути назад не существовало. Вся её жизнь давно превратилась в цепь испытаний, в непрерывное движение сквозь отчаяние. Лавианна блуждала во мраке, не находя выхода, — и вдруг весть о ребёнке, живущем в ней, словно открыла новую дорогу.

Ей было больно думать о том, что это дитя разделяет её страдания, но всё равно сильнее всего тянуло туда, где остались её родные. Хотелось освободиться от тяжёлого чувства вины, от мысли, что именно она стала причиной их гибели.

Когда ребёнок появится на свет, она выполнит обещание, данное Альберто. А затем — как и было решено с самого начала — исчезнет.

Она уйдёт туда, где её ждут родители и Вэлл.

Словно в ответ на эту мысль, внизу живота возникло слабое тянущее ощущение. Лавианна изо всех сил постаралась не обратить на него внимания.

***

Весть о беременности герцогини произвела в поместье Роэн настоящий переполох. Радостная новость стремительно вышла за его пределы, и вскоре поздравления, вместе с дарами, хлынули непрерывным потоком.

Словно сама жизнь, зарождавшаяся внутри неё, понемногу возвращала силы. Лавианна начала меняться. Она вновь стала есть — осторожно, выбирая лёгкую пищу. Это были лишь крохи, едва достаточные, чтобы назвать их едой, но всё же больше, чем прежнее полное отвращение к пище.

— Не хотите ли сходить со мной на свидание, миледи?

Под настойчивыми уговорами секретаря Пелла Альберто откашлялся и, заметно смущаясь, произнёс эти слова. Уже одна возможность их сказать принесла ему странное облегчение.

С той поры, как он осознал свои чувства, сохранять привычное спокойствие рядом с ней становилось всё труднее — особенно теперь, когда жена даже не поднимала на него взгляда.

Помня наставления врача — не подвергать её лишним волнениям — и уступая постоянным советам Пелла вывести её на свежий воздух, Альберто всё же решился и, неловко подбирая слова, озвучил своё предложение. Самым удивительным было то, насколько иначе он ощущал себя теперь — совсем не так, как прежде, когда позволял себе лёгкие, почти игривые приглашения.

— Хорошо, — ответила Лавианна.

Он ожидал отказа, и потому её согласие застало его врасплох.

Подготовка началась немедленно. Джулия, помогая Лавианне надеть пальто, упомянула место, которое особенно любила прислуга.

— На улице холодно, — заметила она, — лучше надеть что-нибудь в два слоя.

— Как? — вмешался Альберто, когда Джулия уже собиралась накинуть герцогине на плечи тёплое пальто. Она невольно замешкалась, увидев, как господин протянул ту самую шубу, когда-то подаренную Лавианне.

— Эта шуба не слишком тяжёлая? — с сомнением произнесла служанка.

— Что происходит? — спокойно спросила Лавианна.

— Его Светлость хочет, чтобы вы надели шубу, — пояснила Джулия.

Лавианна ничего не ответила.

— Если надеть её поверх пальто, будет слишком тяжело… — Джулия бросила быстрый взгляд на Альберто.

«Неужели только пальто будет достаточно?» В его глазах супруга казалась хрупкой, почти замёрзшей. Однако он понимал, что перегружать Лавианну не следует, и уже готов был уступить, как вдруг герцогиня сама потянулась к меху. На её губах мелькнула лёгкая, едва заметная улыбка.

— Если вы хотите, чтобы я надела именно её, я так и сделаю, Ваша Светлость.

Увидев эту редкую улыбку, Альберто тоже едва заметно улыбнулся в ответ.

— Так будет теплее. А ещё мы наденем шарф… и перчатки…

Он так старательно укутывал Лавианну, что это было почти трогательно. Джулия, в ужасе, наблюдала за происходящим, но герцогиня позволила супругу заботиться о ней, как ему хотелось.

Возможно, потому что она уже видела близкий конец, и каждый новый прожитый день перестал казаться ей мучительным.