Глава 18.0

Прошло несколько дней, наполненных светом — как будто сама любовь поселилась в замке.

Изабель и Дэниэль больше не прятались от своих чувств. Пусть герцогиня и сохраняла сдержанность на публике, но её взгляд, её лёгкая улыбка, которую она прятала за чашкой чая, всё выдавало. А Дэниэля это только забавляло. Он подходил к ней со спины и целовал в шею прямо в саду, приносил в её покои свежие цветы и завтрак собственноручно, порой с небрежным выражением на лице, будто бы ему это вовсе не стоило усилий.

Тарион в эти дни почти не появлялся — он избегал их, не желая быть свидетелем чужого счастья. Он держался сдержанно и холодно, возможно, чтобы не выглядеть белой вороной, но Изабель чувствовала его взгляд на себе. Всё же он был слишком горд, чтобы проявлять слабость открыто.

Влюблённые, словно очарованные, потеряли счёт времени. Всё в замке — от шепота служанок до перелива света на их лицах — говорило о том, что два сердца сделали свой выбор.

Розалия же напротив была удивительно спокойна. Даже слишком. Казалось, она полностью погрузилась в какие-то дела. Серена, самая младшая из фрейлин, пару раз замечала, как княжна уходила в сопровождении Йена — бастарда короля. Но Изабель отмахнулась от этих слов, а Дэниэль и вовсе усмехнулся. Их мысли были далеки от интриг. Далеки от Розалии.

Что, как вскоре оказалось, было фатальной ошибкой.

-----------------------------------------------------

Рассвет в замке в это утро не принёс покоя. Солнце лишь краем луча коснулось окон восточного крыла, как воздух рассёк истошный крик.

— ГОСПОЖА!! НЕТ!!! ГОСПОЖАААА!!!

Стук торопливых шагов. Мягкий топот босых ног фрейлин. Резкий скрип дверей. Шум, нарастающий с каждой секундой.

В покои Розалии вбежала первая фрейлина — и тут же сдержала рвущийся из горла всхлип. Комната была в беспорядке, свечи догорали, а в центре, лежала она кожа — пепельная, губы — чуть приоткрыты, а под ней — чёрная лужа застывшей крови, пропитавшая ковёр. На теле — вырезанный на животе круг, а на стене — страшный символ осла, выведенный кровью.

Через секунды в коридоре раздались тяжёлые шаги.

Изабель прибежала первой — босая, в расстёгнутом халате, дыхание сбивалось от волнения и ужаса.

— Что… Господи, что… — выдохнула она, когда взгляд зацепился за изуродованное тело. Она схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. — Розалия…?

Дэниэль влетел следом, остановился как вкопанный. Лицо побелело, губы дрожали, глаза метались — не от страха, от ярости.

— Кто… сделал это?..

Позади них появился Тарион, и на миг его спокойствие дало трещину. Он отвёл взгляд, будто хотел поверить, что ошибается. Но не ошибался.

Последним вошёл Йен. Он замер у порога, как будто ждал, вслушивался в безмолвие смерти. Его глаза сузились.

— Что здесь… мать его, произошло? — хрипло вырвалось у него.

— Так вот как культ оставляет своих жертв… — тихо, но почти с интересом прошептал Канцлер, появившийся чуть позже и прорываясь сквозь толпу гвардейцев. — Интересно.

Изабель качнулась вперёд, её голос задрожал:

— Но ведь… ребёнок. Внутри неё… Она ждала…

— Убито невинное дитя… — добавила Лола, стоявшая рядом, заливаясь слезами.

Тишина повисла плотным саваном, прежде чем Йен медленно заговорил, будто вспоминая давно забытое:

— Я кое-что вспомнил, — медленно произнёс он. — Несколько дней назад... я случайно услышал разговор у лестницы в западной башне. Двое придворных обсуждали «Голос Истины». Тогда мне показалось, что это просто пьяные россказни. Слишком абсурдно. Слишком театрально.

Он сделал шаг вперёд, взгляд — теперь уже пристальный, как у охотника.

— Но одну вещь я запомнил точно. Они говорили, что культ не имеет права проливать кровь невинной души. Это их священное правило. Никаких младенцев. Никаких беременных. Только «осквернённые».

Йен перевёл взгляд на Розалию, затем — на Изабель.

— Если она стала их жертвой… значит, она не была беременна.

Изабель оцепенела. Всё внутри сжалось.

— Но… Она говорила…

— Она много говорила, — глухо вставил Дэниэль. — И почти всё — ложь.

Когда он сказал это, голос его едва дрожал от гнева. Но не того, что ярко пылает — а того, что сгорает внутри, не давая дышать.

Он смотрел на тело Розалии, и в глазах его отражались пепел и предательство. Она лгала. Всё это время. И он позволил себе…

Он сжал кулаки, ногти впились в ладони — почти до крови. Подавить. Не дать этим чувствам вырваться наружу. Не перед всеми.

Все молчали. Воздух в комнате стал удушающе тяжёлым.

- Как все ложь? Раздался строгий и властный голос

Несколько придворных расступились пропуская в покои Королеву

Она шагнула и подол её платья зашуршал в этой тишине.

На секунду на её лице отпечатался страх. Но затем её лицо приняло маску призрения.

- Эта девка посмела обмануть корону?

Дэниэль склонил голову, но не потому, что желал подчиниться. А потому что не хотел, чтобы кто-либо увидел, как в его глазах горит неуважение.

Ему было больно. Позорно. Омерзительно. Потому что где-то глубоко внутри он всё ещё помнил поцелуи этой женщины, её голос у виска, ложь, обёрнутую в сладость.

Он снова посмотрел на Изабель. На мгновение. И сразу отвёл взгляд.

Королева сделала глубокий вдох посмотрев на канцлера

- Теперь это дело в вашей компетенции.

Изабель мягко коснулась руки Дэниэля — неуверенно, но искренне. Он не отдёрнулся. Наоборот, позволил ей сжать его ладонь, словно в этом прикосновении он нашёл ту поддержку, которую боялся просить.

Свободной рукой он провёл по лицу, будто стирая усталость, но больше — пряча выражение. Этот жест мог сойти за стремление собраться с мыслями, но на деле был почти мольбой: "Дайте мне хотя бы минуту покоя."

Через несколько секунд к ним стремительно подошёл Йен, шаги его были почти неслышны, как всегда. Он окинул взглядом троицу, затем коротким жестом подозвал Тариона ближе. Тот не заставил себя ждать.

— Похоже, мы вычислили не всех культистов, — негромко сказал Йен. В голосе ни паники, ни пафоса — только горькая констатация.

— Или же мы указали не на тех, — резко парировал Тарион, взгляд его был холодным, напряжённым.

Изабель глубоко вдохнула, продолжая за них обоих:

— В обоих случаях мы правы. Что-то пошло не так. Где-то мы допустили фатальную ошибку…

Дэниэль по-прежнему молчал. Он стоял будто пустой. Как будто всё, что в нём было живого — вытекло вместе с недавней кровью и ложью, которую он не сумел вовремя распознать.

— Давайте соберёмся в библиотеке… чуть позже, — предложила Изабель, её голос звучал осторожно, с мягким намёком. — Нам нужно немного времени. Прийти в себя. Хоть чашку горячего чая…

Йен кивнул первым, затем, с молчаливым согласия, и Тарион. Никто не стал спорить.

Когда мужчины разошлись, Изабель мягко потянула Дэниэля за собой. Он не сопротивлялся. Поддался, как тряпичная кукла, безвольно, будто в нём исчезла воля — осталась лишь инерция.

И они направились в её покои — туда, где было тепло. Где можно было дышать. Где пока ещё не было лжи.

Двери закрылись с характерным щелчком.

С тех пор Дэниэль не произнёс ни слова. Изабель спокойно попросила фрейлин накрыть утреннюю трапезу — у неё хватило сил уточнить всё, что касается вкусов Принца. Словно забота о нём была её последним якорем в буре происходящего.

Фрейлины послушно поклонились и исчезли.

Дэниэль сидел, откинувшись в кресле, затылок опирался о спинку, а глаза были закрыты. Но Изабель видела, как под веками метались его зрачки — будто разум пытался на ощупь собрать осколки, которые больше не складывались в картину.

— Ты не виноват, — вдруг тихо произнесла она.

Дэниэль не отреагировал.

— Ты был пленён этой женщиной. Опьянён страстью… и, возможно, чувством долга. Ответственностью. Это не преступление. Ты верил. Или хотя бы хотел верить. Потому что так было проще. Безопаснее.

— Я идиот, — спокойно ответил он, не открывая глаз. — Я. И.Д.И.О.Т.

Изабель присела напротив.

— Нет. Ты человек.

Он медленно открыл глаза. Взгляд был тяжёлым, усталым, будто каждое слово даётся с боем.

— Я же должен был видеть. Эти несостыковки… её истерики, ложь, давление. Она меня водила за нос, как ребёнка.

— Ты хотел видеть в ней ту, кем она притворялась. Потому что нуждался в этом. Иногда легче поверить, чем разрушить иллюзию.

— Мне было легче быть её тенью, чем признать, что я не люблю её, — прошептал Дэниэль. — Проще быть виноватым, чем свободным.

Изабель молчала. Она просто слушала.

Словно прорыв, эти слова вырвались наружу — все, что он хранил в себе, что гнило и жгло изнутри, обнажилось. Он не просил жалости. Не искал прощения. Только — тишины, в которой его услышат.

Изабель молча разливала чай. Легкий пар поднимался над чашками, и в этой обычной, почти домашней сцене было нечто странно священное. Она протянула ему чашку, их пальцы коснулись — и остались рядом на

мгновение дольше, чем нужно. Уже не как враги. Не как чужие.

За эти пару часов они стали ближе, чем за всё время с момента помолвки.

Вскоре тишину нарушили лёгкие шаги фрейлин. Луиза, Лола и Серена вошли как в храм, с осторожностью.

— Герцогиня… Канцлер велел собраться в зале. Он будет говорить… о случившемся этим утром.

Изабель кивнула. Слуги уже несли сменную одежду для Дэниэля прямо в её покои — и это никого не удивляло. Весь замок уже знал: между ними что-то изменилось. Не слухи, а

молчаливое знание — как сдвинувшаяся ось.

Когда они вошли в главный зал, разговоры стихли. Все взгляды обернулись к ним, как к центру бури.

Дэниэль шёл рядом с ней, высоко держа голову. Изабель чувствовала, как в этом молчании каждый взгляд взвешивает: осуждать ли их, бояться — или завидовать.

Тарион сидел в тени ближе к колоннам, будто приглашённый лишь для наблюдения, не участия. Его лицо — застывшая маска, но взгляд неотрывно следил за ними.

На возвышении, словно хищник на скале, сидел Канцлер. Его стальной взгляд скользил по собравшимся, будто выискивая добычу.

Последними в зал вошли родители Розалии.

Их лица были бледны, как воск, но не от горя — от смятения. Было неясно, знали ли они, как именно умерла их дочь. Но одно стало очевидно: мать Розалии — её отражение. Та же осанка, тот же взгляд, только за спиной теперь — годы и утраты, а не капризы молодости.

— Вы! — голос матери Розалии прорезал зал, как крик хищной птицы.

Она шагнула вперёд, не скрывая боли и ярости.

— Она любила вас! — выкрикнула она, глядя прямо на Дэниэля. — Вы были всем для неё! Как вы могли… как вы могли так её погубить?!

Дэниэль не отвёл взгляда. Его лицо оставалось каменным. Ни гнева, ни сожаления — лишь холод, натянутый, как тетива.

Изабель стояла рядом, и вдруг осознала: вот они — мать и дочь. Две актрисы одного театра, вечно играющие в страсть, в трагедию. Даже после смерти Розалия вновь разыграла пьесу, дыша через стены замка.

Канцлер медленно поднялся. Его голос прозвучал спокойно, но в этой тишине он был острым, как сталь:

— Довольно.

Мать Розалии вздрогнула, но не отступила.

— Сегодня мы здесь не для сцен, —

продолжил он. — Мы здесь, чтобы понять, кто начал войну из тени. И если вы хотите услышать правду — научитесь сначала молчать.

Родители Розалии обменялись взглядами. Затем — колкий, пронизывающий взгляд в сторону Дэниэля и Изабель. Но всё же, не проронив больше ни слова, они заняли свои места.

Канцлер поднялся во весь рост. Его фигура казалась из камня, голос — безупречным:

— Итак…

Он выдержал паузу.

— Голос Истины… или, если предпочитаете, Проклятие Осла. Забавно, не правда ли? Кто-то превратил старую детскую страшилку в оружие страха.

Он провёл взглядом по собранию.

Головы повернулись в напряжённом ожидании. Даже Тарион выпрямился, его глаза сузились.

— Князь, — Канцлер повернулся к отцу Розалии, — ваша дочь стала жертвой этого культа.

Зал взорвался ропотом. Множество лиц побледнело. Родители Розалии застыли, как мраморные статуи.

— Как вы понимаете, принц Дэниэль и его свита не могут быть причастны к этому.

— Это ещё почему?! — мать Розалии сорвалась с места. Её голос звенел от ярости. — Он мог всё подстроить! Сыграть спектакль! Эти… эти фанатики Моя дочь! Моя невинная девочка…

Канцлер поднял руку. Он не повысил голос, но он вдруг стал тяжелее.

— Нет. Принц не мог.

Он замолчал на миг, давая вес словам.

— Я заметил кое-что. Детали, которые убеждают меня в одном: Дэниэль здесь не убийца. Он едва ли был готов даже к её смерти.

Дэниэль нахмурился. Он бросил на Канцлера быстрый, внимательный взгляд.

— Благодарю за… веру, — медленно проговорил он. — Хотелось бы, чтобы она была взаимной.

Канцлер чуть кивнул, но не отвёл взгляда:

— Верьте, Ваше Высочество. Моё дело — правда. Не утешение.

Он снова повернулся к собранию:

— Культ не остановится. И если мы хотим спасти хоть кого-то… — Канцлер перевёл взгляд на Изабель. — Нам нужен каждый, кто способен думать, а не только бояться.

Изабель сжала ладони. Пальцы побелели от напряжения.

Дэниэль, не говоря ни слова, положил руку поверх её руки.

Жест был почти не заметен для окружающих — но для неё он значил многое. Не сочувствие. Не жалость.

Признание. Союз. Молчаливая клятва: «Я с тобой».

Канцлер откинулся назад и сделал еле заметный кивок стражникам.

— Начнём.

Начался допрос. Один за другим приближённые, фрейлины, стража, слуги — каждый отвечал, где был, кого видел, что слышал. Всё записывалось.

И вскоре стало ясно — Розалия сама отпустила свою прислугу.

Ни один свидетель не видел, чтобы кто-то входил или выходил.

Значит, её «гость» был скрытен, но желанен. Это только усложняло дело.

Лицо Канцлера оставалось безмолвной маской. Но его взгляд — острый, как лезвие — скользил по залу. Он вычёркивал. Отсеивал. Запоминал.

На долю секунды он задержался на Йене — бастарде короля.

Взгляд был не дольше мигания. Но и не случайным.

Йен не смутился. Он даже чуть приподнял бровь, будто говорил: «Ну же, скажи, что думаешь».

Между ними на мгновение повисло напряжение, тонкое, как натянутая тетива.

Канцлер не ответил ни взглядом, ни словом. Только перевёл глаза дальше.

Война началась. Но не вслух.

Дэниэль заметил этот взгляд. Повернул голову чуть вбок, следя за выражением Йена. Тот, в свою очередь, уже шептал что-то Луизе и даже рассмеялся в полголоса. Словно всё происходящее — драма для чужих глаз.

Изабель не сводила глаз с Канцлера. Он был здесь главным. Судьёй. И, возможно, кем-то большим.

Но что он понял?

Что он скрыл?

Он молчал. Пока.