Пролог

Собственное тело ощущается странно. Медленно Лесанна осознает, что не так: отсутствие чувства боли и голода. Тело переполняет лёгкость, которой она не помнит, чтобы когда-либо испытывала. Шок от этого заставляет её полностью проснуться. Вдохнув полной грудью она бессознательно ожидает ощущения, как сломанные при жизни рёбра вонзаются в лёгкие. Перед смертью она заболела и призраком ощущала себя так, словно её заставили глотать угли. Теперь ничего не чувствует. Осторожно дышит, медленно позволяя воздуху проникать в себя. Опасается боли, которая всё не приходит. Под ней что-то мягкое и нежное, обнимающее её. Нечто тёплое окутывает всё тело. Кажется, будто она лежит внутри облака. Глаза сами снова закрываются, проваливаясь в комфортный уют сна.

Через неизвестное количество времени Лесанна медленно открывает глаза и в недоумении моргает, глядя в потолок с лепниной. Она не спала более десяти лет. Это поразительно расслабляет жужжащий разум. Призракам сон не нужен. Теперь она с трудом пытается проснуться, не помня, как это. Разум вяло блуждает, и она снова закрывает глаза, наслаждаясь дыханием и мягкостью, в которую погружена.

– Что…

Распахнув глаза в осознании, Лесанна снова смотрит в потолок. Это определённо не полуразрушенный ритуальный зал Лича. Взгляд неторопливо скользит вокруг. Она едва помнит это место, но ни с чем бы не смогла перепутать. Столичное поместье семьи Мимир. Её комнаты. Она жила здесь с мужем "некоторое" время. Самые несчастные годы её и без того несчастливой жизни. Глядя вокруг, она делает глубокий вдох и не может удержаться от слёз. Они наполняют глаза и через мгновение, задыхаясь, Лесанна рыдает.

Только что она была унылым призраком в центре плетения какого-то ритуала. И вот, теперь она лежит в мягкой кровати, в тёплой комнате, в доме, в котором она бесконечно эмоционально страдала. Последнее, что запомнило её тело – был могильный холод темниц. Посмертие также было душераздирающе холодным. Теперь Лесанна не может справиться с нежностью пухового одеяла. Тепло заставляет её рыдать сильнее.

Если ритуал Лича наконец-то отправил её душу дальше, то вокруг определённо ад, и Лесанна чувствует, что это не справедливо. Она страдала почти всю жизнь, всегда вынужденная смиряться и проглатывать подчиняясь. Рыдания вырываются из неё с новой силой. Слёзы жгут глаза. Она почти задыхается и пытается заглушить вой, что рвётся из горла.

– Так не справедливо, – жалуется Лесанна вслух, проигрывая себе, и утыкается с воем лицом в подушку. Плачет какое-то время, пока не остаётся без сил.

Новое пробуждение менее приятное. Глаза болят из-за рыданий, но это единственный дискомфорт, который испытывает Лесанна. Подсознательно она ждёт, что её пронзит острая боль, но воздух легко входит в лёгкие. Она не ощущала никакой боли, это будило надежду, которой давно не было места в её существовании. В сомнениях Лесанна осторожно трогает себя. Подрагивающие пальцы скользят от бёдер по животу к рёбрам. Прижав руки к груди, Лесанна ошеломлённо чувствует, как бьётся сердце.

– О… – выдаёт изумлённо Лесанна и вздыхает. Дышать без боли – потрясающе. Ошарашенно моргая, она приподнимается на кровати. Придерживает по инерции голову. Ей хочется понять, что случилось. В груди трепещет робкая надежда, что она не в аду. Там бы, скорее всего, было больно. Благодаря этому разумному предположению надежда растёт.

Возможно, что Лич случайно её воскресил. Тогда он, должно быть, решил, что она будет хорошим союзником. Это, однако, не объясняло, как она оказалась в доме мужа. Кроме того, предполагать, что Лич мог проявить заботу – нелепо. Его многочисленные ошибки приводили к гибели и разнообразным страданиям сотен и тысяч людей. Лесанна в ужасе от мысли, что может снова умереть, после беспросветного существования призраком. Она осторожно сползает к краю кровати. Чтобы осмотреть комнату – обхватывает ладонями голову, дабы повернуть её, и замирает, прижав ладони к ушам. Запоздало осознаёт, что тело цело, а значит, голова может поворачиваться сама. Просто по желанию.

Шторы задёрнуты, но так было всегда, чтобы её служанка, Эйра, могла спрятаться. Лесанна на слабых ногах поднимается с кровати и, пошатываясь, хватается за столбик кровати. Ноги целы и не болят. Её разум и тело не синхронны, перед глазами пляшут тёмные круги. Заторможено приходит осознание собственной слабости. Кажется, так Лесанна чувствовала себя до того, как стала вампиром. Она не совсем уверена, так как это было безумно давно.

Лич, ещё будучи Чернокнижником в тот момент, превратил её в вампира, когда ей было семнадцать, почти восемнадцать. Прошёл почти год, как вышла замуж на тот момент. Муж в раздражении спровадил её в своё родовое имение, чтобы она «отдыхала». Кажется, это было по какому-то поводу, но Лесанна не может вспомнить. Она не вела дневников и не помнила многих мелких деталей своей жизни. Быт призраком лишил её способности забывать. К сожалению, это распространялось и на то, о чём Лесанна могла вспомнить. Так, долгие ночи и дни она проводила или, наблюдая за счастьем кузины, или, обдумывая ошибки, которые случайно вспомнила. О своей юности же она мало думала. И сейчас не стоит.

Осторожно присев на кровать, Лесанна ждёт, когда мир прекратит вращаться перед глазами. Взгляд естественным образом опускается, и она смотрит на свои колени, скрытые мягкой тканью. Это не то, в чём её казнили. Тогда она была в грязной хламиде, а глаза завязаны. Она запнулась по пути к плахе. Ей разрешили снять повязку, когда никто не захотел приближаться, чтобы помочь дойти. Очевидно, иначе они бы бесконечно ждали, пока она без зрения доберётся до палача. Вежливый и профессиональный, он извинился перед ней. Это было трогательно, учитывая, что это было последнее, что она услышала. Крики гнева и ненависти от толпы, конечно, не в счёт.

Теперь она в ночном платье, с цветочной вышивкой. Оно кажется смутно знакомым, Лесанна разглядывает узор: немного кривые цветы латука, шиповника и лаванды. На языке цветов это сомнения, исцеление и ледяное сердце. Ничего хорошего. Однако её матери всегда нравились эти цветы. Шиповник растёт в любых условиях. Лаванда имеет приятный цвет. Латук растёт абсолютно везде и ядовит. Рюши на воротничке раздражают шею. Лесанна недовольно ведёт плечами и пытается отодвинуть ткань.

Ночное платье принадлежало её матери. Это была единственная вещь, на которой она оставила вышивку.

У Мелиссы никогда не было времени, чтобы заниматься типичными делами леди. Она пыталась сделать так, чтобы её муж не уничтожил род Эверетт. Их брак был неравным следствием её наивности. Отец Лесанны в молодости был обаятельным и красивым. Многие были одурманены его сладкими речами. К сожалению для Мелиссы, Хайд Лобелия был идиотом. Он считал, что титул равен богатству, и среди множества невест выбрал герцогиню Эверетт. Молодую сироту, только что унаследовавшую титул. Он не удосужился ничего проверить, так что был безнадёжно разочарован, узнав, что мать Мелиссы была не воздержана в тратах и действиях. Он упустил из виду и тот факт, что его «возлюбленная» изначально не была наследницей семьи, что её брат ранее был осуждён, а потом пропал. Он ожидал богатств, достойных императора. Он получил пустые закрома, растраченные на буйство, взятки и мелкие прихоти. Хайд заставил жену ежедневно сожалеть о её наивном выборе. В нём не нашлось любви ни для неё, ни для дочери.

Из пучины неприятных воспоминаний Лесанну вырывает вихрь ярости, влетевший в дверь.

Для дамы её возраста Леди Сисилия Мимир раздражающе энергична. Её тёмные волосы всегда собраны в строгую высокую причёску, из-за которой она напоминает стервозную гувернантку, а не даму из богатой семьи. Её появление приводит Лесанну в недоумение больше, чем что-либо другое. Сисилия Мимир мертва. Она едва ходила перед смертью, хоть и продолжала отчитывать и шпынять невестку.

– Как ты поспела?!

За криком следует поток оскорблений: за обнищалость рода Эверетт, за недостаточное образование, за неполноценное воспитание. В бесконечных претензиях едва ли есть смысл разбираться. Сисилия была недовольна всем: Лесанна неправильно дышит, неправильно ходит, неправильно одевается, неправильно ест и вообще всё в ней не так, как надо. Недостойная их семьи пиявка.

– Что ты молчишь?! Нечего сказать?!

В ответ Лесанна моргает, затем ещё раз, и хмурится в смущённом недоумении. Её выражение лица определённо приводит свекровь в ещё большую ярость. По оливковой коже Сисилии идут красные пятна гнева. В новом потоке ругани всё так же нельзя разобрать, чем она недовольна. Отсутствие реакции и видимого раскаянья очевидно злит её ещё сильнее. Однако Лесанна просто не знает, что ответить. Она не имеет представления, что происходит и реагирует слишком медленно, когда Леди Мимир поднимает ладонь. Отступает недостаточно быстро. Поднимает руки, чтобы защититься, не сразу. Не успевает защитить себя. От пощёчины голова резко поворачивается в сторону. Щека горит. Глаза распахнуты. Лесанна, приоткрыв рот, замирает. Это не больно по сравнению с посмертием, но прошло много лет, с тех пор как кто-то поднимал на неё руку. Растерянно моргнув, переводит глаза на Сисилию. Видит, как шевелятся её губы, но не слышит ни слова. В голове звенит.

– … И не смей выходить из комнаты! – говорит Сисилия, прежде чем захлопнуть за собой дверь. В замке поворачивается ключ. Слышится несколько щелчков механизма. Затем, из коридора доносятся команды слугам: ничего не приносить для Лесанны и никого не впускать. Она остаётся наедине с собой, в глубоком недоумении от происходящего. Ситуация, когда свекровь била её, ругала и наказывала – была обычной, пока Сисилия была жива. Пока они обе были живы, точнее. Однако с тех пор прошло почти два десятилетия.

Мысль, что Лич зачем-то продолжил воскрешать призраков, и леди Мимир попала в список, – абсурдна. Это не слишком похоже на иной мир, о котором рассказывают жрецы. Согласно Древней вере есть несколько разных форм потусторонней жизни. У веры в Единоликого есть два загробных мира: для злых и для хороших людей. В новейшем писании Троицы говорят о перерождении каждого, мол, наши души снова и снова проходят земной путь, и так будет продолжаться вечно. В Культе Смерти всё живое после своей гибели питает мир, позволяя ему существовать дольше. Чем моложе умерший – тем больше сил от неё достаётся миру.

Ни один жрец не говорил, что умерев, мы можем застрять призраками, а потом окажемся в обществе самых неприятных для нас людей, чтобы разделить с ними жизнь в ином мире. Некоторые жрецы обещают, что мы будем с любимыми. Лесанна уверена, что не питает никакой симпатии к Сисилии и сомневается, что та чувствует к ней какую-то извращённую любовь. Это нелепая идея, но единственный другой вариант невероятен.

Комната кажется не совсем такой, как в день ареста. Нет некоторых вещей. Другие шторы. Кровать занимает большую часть пространства, а на одном из столиков рядом – большая и дорогая волшебная лампа. Над ней парит маленькая синяя птичка. Её определённо разбили в какой-то момент. Есть старое кресло, обивку которого заменили после смерти Сисилии. Когда у Толанда был траур, слуги растратили огромные средства на обновления дома, обворовывая его. Позже это вписали в безумный список обвинений Лесанны: Растрата денег супруга. Как будто за это когда-либо кого-то судили. Теперь она смущённо смотрит на вещи, которые едва помнит. Волны памяти в её голове отступают, обнажая рифы воспоминаний, подталкивая их одно за другим на обозрение. Выброшенные предметы, заменённые или обновлённые. Вещи, которых вокруг нет, но которые определённо должны быть.

Подобрав подол, Лесанна исследует комнату. Подсознание уже пришло к определённому ответу. Страх ошибиться мешает ей. Гардероб так же скуден, как она помнит. Волшебная лампа, парящая под потолком, вспыхивает, когда открывается дверь, заполняя комнату мягким светом. Пустые вешалки и едва заставленные полки. Вещи, с которыми Лесанна вошла в дом Мимир, были выброшены, но новый гардероб для неё заказывали очень медленно.

– Пожалуйста… – просит Лесанна вслух, обращаясь к богам, у которых давно уже ничего не просила. Она останавливается перед больши́м зеркалом в конце гардероба. Отодвигает в сторону своё пышное свадебное платье, чья юбка загораживает вид.

У отражения та же фигура, что она помнит у себя при жизни. Волосы собраны в растрёпанную косу, едва ли стоящую внимания. Глаза светло-карие, Эйра всегда называла их золотыми. Приподнятые внешние уголки глаз остались от восточного происхождения бабушки. В зеркале на Лесанну смотрит она же, но на десяток лет моложе, чем была в момент смерти. Та, что в зеркале, пыток не переживала: рёбра её в порядке; нет переломов; следов голода и отпечатка печальных лет. Однако совершенно ясно, что тело – такое же, как было.

Лесанна инстинктивно наклоняется ближе к зеркалу, жадно себя разглядывая. Опирается руками на него, почти прижимаясь к поверхности носом. Её лицо красивее, чем она помнит. Губы слегка изогнуты вниз, из-за чего она выглядит печальной, но в этом есть некоторое трагичное очарование. Низкие брови раньше ей никогда не нравились, потому что из-за них она выглядела мрачной. Нос с острым кончиком, но слишком широкими крыльями, всегда выглядит так, словно она уже на что-то злится. Из-за своего лица ей приходилось постоянно убеждать людей, что она не расстроена. Если она забывала о том, чтобы улыбаться, то приобретала тот печальный вид, из-за которого люди вокруг раздражались.

Руки Лесанны машинально двигаются, чтобы коснуться лица. Отражение делает то же самое. Тонкие и бледные до прозрачности пальцы прижимаются к щекам, скользят по ним вверх, к скулам, и выше, к вискам. На ней аккуратное, хоть и старенькое, ночное платье, нет шрамов и ожогов, никаких следов пыток и казни, что сохраняла её призрачная форма. Голова, ощутимо и очевидно, на месте. Лесанна обхватывает свою шею ладонями, щупая и проверяя на предмет следов отрубленности. Под пальцами нет ничего, кроме родинки на затылке.