Четвертая четверть

Глава 48. Четвертая четверть

Перерыв перед финальной четвертью был похож на тишину после взрыва. Я сидел, откинув голову на спинку скамейки, глаза закрыты. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а в мышцах стояла тягучая, свинцовая боль. Я был пуст. Выжат досуха.

Тренер что-то говорил, но слова доносились как сквозь вату. «...держаться...», «...честь...», «...гордиться...». Бессмысленные слова для уже написанного приговора.

Я открыл глаза и посмотрел на табло. 47:65. Пропасть. Непреодолимая.

И тогда я увидел его. Акаси. Он стоял на своей половине площадки, его спокойный, аналитический взгляд был устремлён на меня. В его глазах не было злорадства, не было презрения. Был лишь холодный интерес учёного, наблюдающего за поведением подопытного в безвыходной ситуации. Он ждал, сломаюсь я или нет.

Что-то щёлкнуло внутри. Последний тлеющий уголёк ярости вспыхнул белым пламенем. Сломаюсь? Я покажу тебе, что такое слом.

Свисток. Я поднялся. Ноги подкашивались, мир плыл перед глазами. Но я выпрямился.

Наша атака. Я получил мяч. Аоминэ снова передо мной, но теперь в его позе читалась не снисходительность, а уважающая осторожность. Он видел, на что я способен.

Я не пошёл на взрывное ускорение. На это не было сил. Вместо этого я замер. Полная неподвижность. Мяч в низкой стойке.

Аоминэ напрягся, ожидая финта.

И я начал. Не резкий рывок, а медленный, гипнотический дриблинг. Мяч отскакивал от паркета с рваным, непостоянным ритмом, то почти замирая у самой руки, то ударяясь с резким, хлёстким звуком. Моё тело раскачивалось в такт, плечи делали обманные движения, но ноги оставались почти на месте.

Я видел, как взгляд Аоминэ стал терять фокус. Его мозг пытался просчитать ритм, найти закономерность, но её не было. Это был чистый, неструктурированный хаос.

Я сделал шаг вперёд. Всего один. Мяч перевёл за спину, затем между ног, потом снова за спину, не ускоряясь, а лишь меняя темп и амплитуду. Движения были плавными, почти гипнотическими, но в них была какая-то звериная, неукротимая сила.

Аоминэ отступил на шаг. Его идеальная стойка дала трещину. Он не понимал, что происходит.

И тогда я пошёл вперёд. Не с безумной скоростью, а с неотвратимостью ледника. Мой дриблинг стал агрессивнее. Резкие, короткие кистевые переводы, обманные движения корпусом, заставляющие его дёргаться и терять баланс.

Я не обводил его. Я разбирал его защиту по винтику, по кирпичику.

В какой-то момент он, пытаясь предугадать движение, резко перенёс вес на одну ногу, а я в это же мгновение сделал обратное движение. Его собственный импульс потащил его вниз. Он не упал, но его корпус неестественно наклонился вперёд, колено почти коснулось паркета. Он едва удержался, уперевшись рукой в пол.

В зале повисла ошеломлённая тишина. Аоминэ, непобедимый Аоминэ, был на коленях. Не от грубой силы, а от хитрого, изощрённого искусства.

Я не стал задерживаться. Я прошёл мимо него, как будто его там и не было, и легко забросил мяч в корзину. 49:65.

Я развернулся и пошёл назад на защиту, не глядя на него. Мне было всё равно.

Я исчерпал себя до дна. Это был мой последний выстрел. Моё последнее, отточенное до бритвенной остроты оружие.

Я проиграл. Мы проиграли. Но я заставил непобедимых опуститься на колено.

И в этой маленькой, личной победе был горький, но чистый вкус правды. Я был один. Но я сражался до конца.