Интерлюдия четвертая: Айра Юдзу поражена

— Послушай, ты ведь учишься в этой школе, верно?

— Может, прогуляемся вместе?

— Уж поверь, скучно точно не будет!

— Нет, категорически против.

Я — Юдзу Айра. Похоже, от мысли, что впервые провожу культурный фестиваль в компании друзей, чересчур вознеслась на крыльях восторга. В обычное время подобная оплошность едва ли имела бы место, однако ныне бдительность моя притупилась. Дело в том, что стоило благополучно приобрести жареную курочку, которую столь настойчиво рекомендовала Мидзуки, и с довольным видом направиться обратно, как — о ужас! — сочли одинокой праздной гулякой. Сия досадная ошибка привела к тому, что ко мне привязалась троица наглых пижонов.

Безусловно, осознаю, что мой облик куда более изыскан и совершенен по сравнению с окружающими. Оттого в выходные дни, стоит выбраться куда-либо, почти неизбежно становлюсь мишенью для подобных уличных знакомств. Впрочем, благодаря накопленному опыту ведомы способы, позволяющие избежать нежелательного внимания, да и приемы по отражению назойливых кавалеров в некоторой степени освоила.

— Ну чего ты, будет весело!

— Нет.

Пижоны взывают ко мне с фальшивыми улыбками на лицах, но я, само собой, незамедлительно даю отпор, всем своим видом демонстрируя абсолютнейшее отсутствие интереса. Как правило, стоит проявить подобную холодность, и большинство горе-соблазнителей тут же ретируется. Однако на сей раз передо мной предстали не обычные школьники или заурядные искатели приключений — сии оказались на редкость настырными.

— О-о-ой, ну что ты такая бука! Давай же, всего на полчасика!

— С взрослыми парнями куда интереснее, чем с мелюзгой!

На вид они самые обыкновенные студенты, но вот в чем же проявляется их пресловутая взрослость? Глядя на этих субъектов, коими повелевают лишь низменные инстинкты, толкающие их на приставания к юным школьницам, невольно сравниваю их с Эйтой. Сия мысль убеждает меня, что именно он, способный проявлять чуткость и действовать ради блага других, выглядит куда более зрелым мужчиной. И едва ли я единственная, кто так считает.

— Нет, абсолютно не интересно. Будете упорствовать — позову охрану.

Понимая, что разговор становится невыносимо утомительным, начинаю постепенно увеличивать дистанцию, в качестве последнего довода упоминая о патрулирующих территорию стражах порядка. И вот — слова об охране возымели действие, заставив троицу замереть на месте.

Заметив сей эффект, испускаю вздох облегчения и разворачиваюсь на каблуках, намереваясь вернуться к Эйте. Но в тот же миг один из парней, чье лицо наливается пунцовой краской от ярости, преграждает мне путь.

— Я тут распинаюсь, вежливо с ней обхожусь, а она нос задрала... Девчонке полагается молчать и делать, что велят мужчины!

Тот, кто кажется лидером в этой компании, извергает речи, преисполненные вопиющей дискриминации. От данных слов взгляд, обращенный на него, становится еще более ледяным. Впрочем, даже его товарищи, судя по их встревоженным лицам, явно не одобряют подобную выходку.

— Э-эй, полегче... В школе ведь неприятности будут...

— Нас же реально выставят вон...

Выходит, эти двое еще не окончательно потеряли человеческий облик в отличие от своего предводителя, являющего собой пример истинного ничтожества. В них теплится хоть какая-то крупица здравого смысла. Хотя в моих глазах их ценность все равно стремится к нулю.

К слову, в школе многие часто величают Эйту «отбросом», однако убеждена, что истинными отбросами являются именно такие личности. Те, кто бросается подобными словами в адрес Эйты, вероятно, никогда не сталкивались с настоящим злом, ведь логику подлинного мерзавца осознать невозможно.

— В чем дело? Дай пройти, я возвращаюсь.

— Больно смелая стала? Школьницу, как ты, скрутить — дело одной секунды! — с этими словами он, хмуря брови да свирепея — вся его мерзка харя стал напоминать маску с изображением лика они', больно хватает за запястье.

Моих скромных сил недостаточно, чтобы вырваться. От проявленной посторонним грубости впервые ощущаю подступающий к груди ужас.

— Ах... Больно! Отпусти! — стоит сорваться на крик, теряя былое самообладание...

— Ха! — ... как мерзавец, заметив мою беспомощность, расплывается в еще более гнусной ухмылке. — Да кто же мне помешает...

Он не успевает договорить. Внезапно со спины раздается голос — до боли знакомый и вселяющий бесконечную уверенность.

— — ... Эй вы, куски дерьма! А ну руки убрали от моей чуть ли не единственной, драгоценной подруги!

— Га-а-ах?!

Эйта с пылающим от ярости лицом, совершает стремительный прыжок и наносит сокрушительный удар ногой. Ошарашенный внезапным появлением спасителя, студент выпускает мою руку. В то же мгновение удар достигает цели — сила инерции отбрасывает грубияна на несколько метров. Впрочем, Эйта даже не удостаивает поверженного врага взглядом, в великой тревоге поспешая ко мне.

— Юдзу, ты в порядке?!

Глядя на него, вижу в его глазах искреннее, глубокое беспокойство. От этого зрелища, столь непривычного для его повседневного образа, мое сердце вдруг совершает мощный, гулкий толчок.

«... Что это? — внутренне недоумевая от странной реакции собственного тела, киваю, подтверждая, что со мной всё хорошо. Тем не менее, Эйта продолжает осыпать вопросами, не в силах унять свое волнение. — Мне так отрадно. И то, что он пришел на помощь. И то, как сильно переживает. И особенно то, что перед самим ударом назвал 'драгоценной подругой'. Всё это кажется таким новым, таким удивительным, что на душе становится невыразимо тепло.»

— Хм, это не твоя вина, сама была неосторожна, напротив, рада, что спас меня. Спасибо. — отчаянно пытаюсь донести до него свои чувства, но, как и следовало ожидать, терплю неудачу.

Видимо, искусство выражения эмоций мне совсем не дается. Стоит облечь мысли в слова, как они звучат ровно и бесстрастно, а на лице не отражается и тени переживаний. Подобная черта собственного характера вызывает во мне легкое чувство досады.

Пока предаюсь самобичеванию, события развиваются своим чередом. Не успеваю опомниться, как старший брат Эйты, по-дружески приобняв несостоявшихся кавалеров за плечи, уводит их прочь, не оставляя бедолагам иного выбора. Друг же взирает на сию картину с остолбеневшим видом, и я, признаться, испытываю схожие чувства. Впрочем, вскоре берет себя в руки и обращает взор ко мне:

— Прости... Не стоило отпускать тебя одну. — в его голосе явственно слышны нотки вины.

Однако я отправилась за покупками по собственной воле, и в моих мыслях нет ни капли упрека в его адрес.

— Нет, уже говорила: ты здесь ни при чем.

— Да ладно тебе, я же знал, что твоя страсть к вкусной еде причинит неприятности, вон. витала в облаках и позволила застать себя врасплох университетской шпане... Эй, это же правда, за что тумаки отвешиваешь?!

— Ты... сказал лишнее.

— И это говорит мне та, чья прямолинейность не знает границ!

— Хи-хи.

Глядя на него, вскинувшего брови и готового вступить в шутливую перепалку, не узнаю в нем того героического защитника, что явился мне мгновение назад. Оттого на моих губах расцветает едва заметная улыбка. Видимо, мой вид смягчает его гнев, и он со вздохом сдается.

— Эх... В следующий раз, если захочешь куда-то пойти, просто скажи: составлю тебе компанию.

— Хорошо, прости.

— Проехали. В конце концов, брат всё уладил. — договорив, пожимает плечами, будто его собственные заслуги в этом деле ничтожны. Глядя на сию скромность, сама того не замечая, осторожно сжимаю пальцами рукав его одежды. — Юдзу? — он недоуменно хмурится, не понимая смысла моего жеста...

— И всё же, спас меня именно ты. — ... и тогда произношу со всей ясностью. — Кто бы что ни говорил, моим спасителем стал Эйта.

— О-о-ох... ну... вот как... спасибо? — кивает, хотя по его лицу видно, что суть моих слов ускользает от него.

«До чего же досадно, что так и не научилась понятно излагать свои мысли! И всё же — этого человека, назвавшего меня 'драгоценной подругой', хочу беречь и ценить. Буду стараться, шаг за шагом, учиться открывать ему свое сердце. А то, что пока стесняюсь произнести вслух: 'Эйта — мой самый близкий и дорогой друг' — бережно припрячу в глубине души, а пока будет достаточно просто любоваться его забавной мордашкой, от над которой в было время хотелось только потешаться, а сейчас сжать обеими руками да притянуть себе.»