Руны на холсте.

*Студия Ринтаро Торссона располагалась в старом квартале города — здание с высокими окнами и облупившейся краской. Пахло маслом, скипидаром и чем‑то сладковатым, почти приторным.*

*Ринтаро стоял у мольберта, когда мы вошли. Он обернулся — фиолетовые волосы, бледная кожа, тёмные глаза, длинный чёрный плащ. На холсте виднелись лишь наброски: какие‑то символы, искажённые лица, линии, сплетающиеся в тревожный узор.*

— Детектив Харпер, — он слегка склонил голову. — И ваш коллега Блэквуд. Чем обязан?

— Мы расследуем убийство Джеймса Хартли, — я достала блокнот. — Вы были знакомы.

— О, да, — он отложил кисть. — Он заказал у меня портрет. Но не оценил его.

— Что вы имеете в виду? — уточнила я.

— Он назвал мою концепцию «слишком зловещей», — Ринтаро усмехнулся. — Как будто мир — это радуга и бабочки. Он не понял, что я хотел показать его истинную сущность.

«Обиделся, как ребёнок, которому сказали, что его рисунок похож на кляксу. Если бы его обида была кактусом, она бы сейчас выпустила новые колючки — длинные и острые. А моя реакция… наверное, это кактус без колючек. Просто зелёный шарик».

— Расскажите подробнее о работе над портретом, — попросила я.

— Я видел его насквозь, — Ринтаро подошёл к незаконченному полотну, прикрытому тканью. — Его страхи, его ложь, его слабость. Я начал переносить это на холст. Но он испугался. Он хотел, чтобы я нарисовал маску, а не лицо.

— Когда вы видели его в последний раз?

— За неделю до смерти. Он пришёл ко мне в студию, кричал, требовал вернуть аванс. Я отказался. Искусство не продаётся по скидке.

Гарри, до этого молчавший, спросил:

— У вас есть алиби на ночь убийства?

Ринтаро пожал плечами:

— Я работал здесь. Один. Камер нет. Хотите проверить краски? Они ещё не высохли — как и моё раздражение.

Мысль: «Алиби нет. Мотив есть. Если бы это был бантик, он бы сейчас ярко-красный и туго затянутый — как знак „опасно“. А мой бантик сейчас… серый и чуть помятый. Надо бы его разгладить».

— Вы верите в связь между портретом и судьбой модели? — я задала вопрос напрямую.

Он замер, потом медленно повернулся ко мне:

— А вы разве нет? Художник — это медиум. Он ловит то, что невидимо другим. Может, я не убил его ножом, но я увидел его смерть на холсте. И она случилась.

«Он говорит так серьёзно, будто это правда. Если бы его вера была кактусом, он был бы огромный, с толстыми стеблями и сотней колючек. А моя вера в это… маленький кактус в горшке. Или даже суккулент — вообще без колючек».

— Покажите портрет, — потребовала я.

Ринтаро медленно откинул ткань. На холсте — наполовину законченный образ Хартли. Лицо искажено, глаза запавшие, вокруг — странные символы, напоминающие руны.

— Видите? — он провёл пальцем по линии, изображающей шею. — Я уловил момент его распада. Ещё до того, как это произошло в реальности.

«Портрет похож на клубок перепутанных бантиков. Красные — страх, чёрные — смерть, серые — тайна. А я вижу только линии и формы. Как если бы мне дали разобрать кактус на части, но запретили трогать колючки — только смотреть».

Гарри подошёл ближе к картине:

— Это… тревожно.

— Искусство должно тревожить, — парировал Ринтаро. — Иначе это просто украшение для стен.

— Скажите, — я внимательно посмотрела на художника, — у вас были другие случаи, когда после вашего портрета с моделью что‑то случалось?

Он задумался, провёл рукой по волосам:

— Один актёр сошёл с ума через месяц. Банкир потерял всё состояние. Но это совпадения. Или нет? — он загадочно улыбнулся. — Может, художник — это зеркало, которое не просто отражает, а предсказывает?

«Совпадения. Если бы они были бантиками, их было бы три: один красный (актёр), один чёрный (банкир), один серый (Хартли). А если бы они были кактусами, то все три выросли бы рядом — странно, но факт».

— Вы знали, что после смерти Хартли стоимость вашего незавершённого портрета может резко вырасти? — спросила я.

Ринтаро рассмеялся:

— Деньги? Вы думаете, я убивал ради денег? Я художник. Мы живём в мире образов, а не фактов. Что вы хотите, чтобы я вам сказал? Что я убил его кистью? Это было бы слишком поэтично.

«Поэтичность. Если бы она была бантиком, у него он был бы фиолетовый с серебряными нитями, завязан сложным узлом. А у меня… серый, простой узел. И тот развязался бы через пять минут».

**

Детальнее о Ринтаро: воспоминания и детали.

Пока он говорил, я замечала детали:

1) Руки — тонкие, с длинными пальцами, покрытые пятнами краски. На мизинце — кольцо с тёмным камнем.

2) Речь — плавная, с паузами, как будто он сочиняет стихотворение на ходу.

3) Движения — резкие, но грациозные, как у танцора.

4) Взгляд — то отстранённый, то пронзительный, будто он видит что‑то за моей спиной.

Я вспомнила досье:

1) Родился в семье потомственных художников. Отец — известный портретист, мать — скульптор.

2) В 16 лет потерял сестру — она утонула в озере рядом с их загородным домом. После этого его работы стали мрачнее.

3) Прославился серией портретов знаменитостей, где изображал их скрытые страхи.

4) Живёт один, друзей почти нет. Все знакомые — либо заказчики, либо коллеги.

5) Коллекционирует антикварные кисти и редкие пигменты.

«Его жизнь — как коллекция бантиков: каждый — событие. Чёрный бантик — смерть сестры. Пурпурный — первый успех. Серый — конфликты. А мой альбом бантиков… в нём в основном серые, и все завязаны одинаково».

**

После допроса: обсуждение с Гарри.

*Мы с Гарри вышли на улицу. Дождь наконец прекратился, но воздух оставался тяжёлым, влажным.*

— Странный тип, — заметил Гарри. — Говорит загадками, но не скрывает конфликта.

— В этом и проблема, — я посмотрела на него. — Слишком открыто. Как будто подставляет себя. Или отвлекает от чего‑то другого.

— Думаешь, он играет?

— Не уверена. Но его слова о связи портрета и судьбы… Это может быть ключом. Или ложным следом. Надо проверить, что известно о его работах. Особенно о тех, где модели потом попадали в беду.

«Расследование — как клубок бантиков. Надо найти конец нити и потянуть. А если это кактус — найти самый заметный стебель и идти по нему. У меня пока два стебля: мотив и алиби. Надо разобраться, какой настоящий».

**

Возвращение в участок: анализ.

*Вернувшись, я села за стол и начала записывать наблюдения:*

Характеристики Ринтаро Торссона:

1) Речь: метафоры, поэтические сравнения, намёки.

2) Поведение: демонстративная открытость, но с элементами игры.

3) Мотив: обида на критику, возможно — вера в мистическую силу искусства.

4) Слабые места: тщеславие, эмоциональная привязанность к работам.

5) Сильные стороны: артистизм, способность манипулировать восприятием.

6) Особенности: мистическое мировоззрение, склонность к самодраматизации.

Зацепки:

1) Проверить все работы Ринтаро за последние пять лет — искать закономерности.

2) Допросить соседей студии — возможно, кто‑то видел, был ли Ринтаро один в ночь убийства.

3) Найти искусствоведа, разбирающегося в сюрреализме и символизме — расшифровать знаки на портрете Хартли.

4) Изучить финансовые записи Хартли — мог ли он оставить какие‑то активы, которые перешли бы к Ринтаро после смерти.

«Надо распутать этот клубок. Сначала — самый яркий бантик. Потом — следующий. А если наткнусь на колючки… буду осторожна. Кактусы — они такие».

*Я закрыла папку с делом и откинулась на спинку стула. На столе лежали разложенные фотографии: портрет Хартли работы Ринтаро, снимки студии, выписки по финансовым операциям. Взгляд невольно зацепился за маленький серый бантик, который я когда‑то повесила на край монитора — просто чтобы проверить, будет ли он мешать. Он не мешал. Но и радости не приносил.*

«Если бы этот бантик был эмоцией, он бы точно означал „усталость“. Серый, немного помятый, висит себе и никому не нужен. Но я его не снимаю. Потому что… просто не хочу менять то, что уже на месте».

Гарри, сидевший напротив, потянулся и зевнул:

— Ну что, на сегодня хватит? Завтра с утра займёмся поиском искусствоведа и опросом соседей.

— Да, — я собрала бумаги в стопку. — Но знаешь, что меня больше всего беспокоит?

— Что?

— То, как Ринтаро говорил о портрете. Не как о картине, а как о живом существе. Будто он действительно верит, что холст может влиять на реальность.

— Может, это просто художественный бред? — Гарри встал и потянулся. — Художники часто так говорят.

— Возможно, — я встала следом. — Но если он правда так думает… значит, он мог что‑то сделать с этим портретом. Что‑то, что мы пока не видим.

*Я выключила лампу. В полумраке портрет Хартли на экране ноутбука казался ещё более зловещим: запавшие глаза, искажённый рот, символы вокруг головы — как ореол тьмы.*

«Если бы портрет был кактусом, он бы рос прямо из экрана. Колючки — эти руны и линии. И каждая может уколоть, если подойти слишком близко. Надо быть осторожнее. И разобраться, пока он не уколол кого‑то ещё».

*На выходе я бросила последний взгляд на стол. Серый бантик слабо качнулся от сквозняка.*

— Пойдём, — сказала я Гарри. — Завтра будет новый день. И, надеюсь, новые зацепки.

«Расследование — как клубок бантиков. Ты тянешь за один конец, а он ведёт к другому. И неизвестно, где конец, а где начало. Но я найду. Обязательно найду».