Приглашение к столу
Я открыла глаза и не поняла, где нахожусь.
Пространство напоминало пищевод. Белые стены сужались ровно настолько, чтобы я чувствовала себя заключённой. Два метра ширины, два высоты — ни лишнего сантиметра. Только гладкая, стерильная белизна, от которой уставали глаза.
Моргнула. Потом ещё раз. Ничего не изменилось.
— Варк? — позвала я.
Голос умер, едва родившись. Белый тоннель стёр его — и не оставил даже пыли.
Обернулась.
Позади — тупик. Подошла, провела ладонью по гладкой поверхности. Холодная. Твёрдая. Без намёка на шов или дверь. Прошла вдоль стены влево, потом вправо. Боковых проходов нет.
Только вперёд.
Только вперёд.
Я снова позвала:
— Варк!
Тишина.
Я прижалась спиной к задней стене, медленно сползла на пол. Ноги подкосились — не от усталости, а от того, что внутри меня что-то оборвалось.
«КОМАНДА СФОРМИРОВАНА» — так написала стена перед прошлым кошмаром.
Что это значит? Если команда сформирована, почему я здесь одна?
Я прокрутила в голове последние минуты перед переходом. Белая комната. Стены сжимаются. Варк рядом.
Так почему?
Стиснула веки. Дыхание не слушалось. Сердце молотило в груди — гулкое, влажное, слишком частое. Тишина усиливала этот звук, превращая тело в метроном.
Я не знала, сколько прошло времени.
А потом — звук.
Звук шёл спереди. Там, где белый тоннель обрывался, словно кто-то отрезал его ножом. Свет умирал на невидимой черте, уступая место чёрноте.
Крики.
Сначала я подумала — померещилось. Но звук стал чётче.
Голоса сливались в один сплошной стон. Звали на помощь. Выли от боли. Повторяли «нет» — десятки, сотни раз.
Вскочила.
Стена за спиной затрещала.
Обернулась. Белая поверхность, ещё секунду назад гладкая и неподвижная, пошла рябью. По ней пробежали трещины — тонкие, паутиной. Стена начала медленно двигаться вперёд.
Не как в белой комнате — там стены сжимались, вынуждая бежать. Здесь всё было иначе. Стена двигалась плавно, неспешно, с ленивой грацией сытого хищника, который знает — жертва никуда не денется.
«Больше нельзя здесь оставаться», — поняла я.
Посмотрела вперёд. Туда, где из темноты доносились крики.
Страх сковал ноги.
Ноги не слушались. Не потому, что некуда идти — путь один. А из-за того, что идти приходилось одной.
Раньше рядом всегда был Варк. В комнате с подушками строили укрытие вдвоём. На столпе поднимались ступенька за ступенькой, держась друг за друга. На острове спали в одной палатке, прижавшись спинами.
Я отступила на шаг. Спина встретилась с движущейся стеной — мягко, вязко. Будто та ждала этого прикосновения. Поверхность оказалась живой. Пульсировала — медленно, ровно, как огромное сердце.
И потащила вперёд.
Медленно. Намного медленнее, чем если бы шла сама.
Я могла бы пойти быстрее, побежать. Но не хотела. Потому что бежать — значит приближаться к крикам.
Стена двигала меня вперёд, и я подчинялась, переставляя ноги, как робот с севшими батарейками. Что-то свернулось клубком в основании черепа и шипело:
Не надо.
Остановись.
Поверни назад.
Пыталась не слушать — но с каждым шагом голос становился громче.
Но пути назад попросту нет.
***
Я шла и думала.
Почему я здесь одна? Стена сказала: «Команда сформирована». Но что, если это означало не то, что они будут вместе. Может, «команда» значит только то, что они теперь связаны. А идти можно каждому своей дорогой. Или… хуже… выжить сможет только один.
Я попыталась представить, где сейчас Варк. В таком же тоннеле?
Не знала.
Крики впереди становились громче. Теперь я различала отдельные голоса.
Я зажмурилась.
«Это не настоящие люди», — сказала я себе.
Но от этого знания легче не становилось.
Вспомнила школу. Тот день, когда стекло разбилось, и голова учительницы исчезла в пасти монстра. Тогда я не могла двигаться. Смотрела на мел, катившийся по полу, — и не могла даже закричать.
А потом Варк крикнул моё имя.
Почему он это сделал? Мы почти не разговаривали в классе. Я видела, как над ним смеются.
Я всегда была тихой. Не потому, что нечего сказать — просто не умела делать первый шаг. Не пыталась навязаться. Не лезла в чужие компании. Не ждала, что позовут. Это не гордость — привычка.
А без первого движения шанс найти друга — как число пи. Бесконечный и недостижимый.
Смотрела видео. Листала ленту. Знала все тренды. Но когда дело доходило до настоящего общения — не приглашали.
Замечали, только когда хотели что-то спросить. В остальное время — серая ворона.
Варк был другим. Не умел отступать — даже когда все показывали, что он чужой. «Ты даже в мак не потянешь» — а он сжал зубы и попробовал ещё раз. Не потому, что глупый. Потому что верил: если не ты сделаешь первый шаг, никто не сделает.
***
Стена всё так же толкала вперёд. Но крики стихали.
Сначала подумала — кажется. Но голоса один за другим замолкали — словно их выключали.
Наступила мёртвая тишина.
Я открыла глаза. Не заметила, когда закрыла.
Белый тоннель обрывался резко. В трёх метрах свет умирал. Дальше — тьма. Такая же плотная, как в комнате с подушками.
Стена не останавливалась.
Я перешагнула границу света.
***
Темнота обступила меня со всех сторон.
Стена давила в спину — чувствовала тепло. Всё остальное исчезло. Ни стен, ни пола, ни потолка. Даже собственных рук — вытянула их перед собой, но тьма съела ладони раньше, чем они появились. Только тепло на лопатках напоминало, что ещё движусь.
Крики стихли.
Тишина стала плотной, как вода. Чувствовала её кожей. Кто-то стоял рядом. Не дышал — но воздух тяжелел.
Я закрыла глаза — хотя какая разница, если всё равно ничего не видно — и попыталась думать о чём-то другом.
О доме.
Отец работал так много, что перестала ждать его к ужину. Иногда он уходил до того, как просыпалась, и возвращался после того, как засыпала. Мать — хирург. Её смены выворачивали сутки наизнанку. Приползала под утро, падала на диван. А через час я уже стояла над ней с рюкзаком: «Мама, я ушла».
Дом большой. Пустой.
По выходным отдавали всё своё время. Водили в кино, покупали мороженое, гуляли в парке. Улыбалась и кивала. Но внутри знала: это не норма. Норма — когда не доедаешь холодные блины одна на кухне, пока родители досыпают.
Тоби — старый питбуль. Отец привёз щенком, когда мне было десять. Тогда он пугал: огромный, лобастый, с мощными челюстями. Боялась к нему подходить. А потом Тоби вырос, состарился — и страх ушёл. Теперь он спит на моей кровати, когда меня нет.
Улыбнулась в темноте. Тоби — единственный, кто радовался, когда я приходила домой.
Я скучала по ним.
***
Стена толкала медленно. Я считала шаги про себя. Сто. Двести. Пятьсот. Тысяча.
В темноте не было ничего — только я, движущаяся стена и мои мысли.
Я думала о Варке.
О том дне в классе, когда все побежали к двери, а я не могла двинуться. Мел у ног. Чёрная дыра в стене. Кровь учительницы на полу.
А потом голос: «Сина!»
Моргнула. Повернула голову. Варк стоял у двери, смотрел на меня.
«Сина! — повторил он. — Идём!»
Встала. Шатаясь. Он схватил за руку. И мы побежали.
Я не помнила, когда в последний раз кто-то ко мне прикасался. Родители обнимали наспех, между сменами. А Варк просто взял за руку — будто это было самое естественное движение.
С тех пор не выпускала её. В темноте, на столпе, на острове. Пальцы сжимались, когда приходила опасность, и расслаблялись, когда становилось легче.
Теперь его нет рядом.
Рассмеялась в темноте. Почти беззвучно. Стало легче.
Я думала — Варк полная моя противоположность. Он лез вперёд. Пытался подружиться, даже когда отталкивали. Именно поэтому он окликнул меня тогда. Потому что не умел проходить мимо.
Я перестала считать шаги. Просто шла в темноте, позволяя стене толкать.
Две тысячи пятьсот. Три тысячи четыреста девяносто семь.
И вдруг — свет.
Зажмурилась. Резкая боль в глазах — слишком ярко после темноты. Стена перестала толкать. Сделала шаг сама. Потом другой.
Открыла глаза.
Белая, небольшая комната. Но посередине стоял столик.
Круглый. Серый. На нём — чайный сервиз. Две чашки с блюдцами, заварной чайник, сахарница. И тортик — аккуратно порезанный на два симметричных кусочка. С клубничкой и светлыми, пропитанными коржиками.
Из чашки поднимался пар.
Чай только налили.
Я огляделась. В комнате не было дверей.
«Если бы это не был кошмар, можно подумать, что я попала на чей-то день рождения», — подумала я.
Я вспомнила слова стены о дверях.
Белая — кошмар, который можно осмыслить. Подушки падают сверху — не стой на месте, ищи угол, строй крышу. Шёпот крадёт голоса — не верь даже самому близкому звуку, не разделяйся.
Серая — кошмар, который нельзя переписать. Инопланетное вторжение. Люди выживают под землёй. Но не живут — доживают. Рано или поздно их находят.
Нельзя переписать историю.
Посмотрела на столик. Два стула. Две чашки.
Для меня и для кого-то ещё.
Я не хотела садиться.
Но другого выхода нет.
Сделала шаг.
Села на стул. Положила руки на колени, сжала в замок. Чашка передо мной.
Дымок щекотал ноздри — запах бергамота. Тёплый. Уютный. Совершенно неуместный.
Есть не хотелось. Голод и жажда включались и выключались по воле кошмара.
Тортик выглядел… аппетитно. Даже слишком.
***
Из-за спины раздался голос.
— Ты меня слышишь?
Дрожь пронесла по всему телу.
Голос был томным, тягучим. Как будто говоривший только что проснулся. Он шёл из ниоткуда и отовсюду сразу.
Я не ответила. Страх сковал горло.
— Я знаю, что слышишь, — снова сказал голос.
Топ… Топ… Топ…
Шаги звучали громче сзади, потом с правой стороны и слева, обходя меня по кругу.
Они резонировали в белой комнате, отражаясь от стен.
Остановились прямо передо мной.
Сидела с опущенной головой, вцепившись пальцами в колени. Не хотела поднимать взгляд.
— Подними голову, — сказал голос.
Я не подняла.
— Сина.
Своё имя, произнесённое этим голосом, прозвучало как приговор. Я знала этот голос. До дрожи, до мурашек, до боли в груди.
Потому что это был мой голос.
Я медленно подняла голову.
Напротив, на втором стуле, сидела я.
Та же форма лица. Те же тёмные длинные волосы. Та же бледная кожа.
Но глаза — чёрные. Две бездны. Смотрели на меня и улыбались.
Улыбка была моей собственной — той, которую я видела в зеркале каждое утро.
Чернышка взяла чашку. Отпила чай. Поставила.
— Кто ты? — мурашки всё ещё не покидали меня.
Чернышка наклонила голову — как я, когда задумываюсь.
Улыбка стала ещё шире.